Сейчас необходимость в Западе у Сталина отпала.

(Цецилиенхоф, где проходила Потсдамская Конференция)

Итак, 12 мая Черчилль с Клементиной возвращались с аэродрома на Даунинг-стрит (на которой ему оставалось обитать недолго, но он пока об этом не знает), видели на улицах продолжающееся ликование, начавшееся 8 мая, в день, когда капитуляция была подписана, и Уинстон напишет потом в мемуарах, хотя все это напоминало то ликование, когда окончилась та, другая война, вот только этот праздник омрачал нарастающий страх перед гигантской, почти двенадцатимиллионной, армией диктатора, остававшейся в оккупированной, по сути, Европе...

Более того, теперь это уже новый президент США был заинтересован в сталинской помощи для разгрома Японии (основной театр войны для США был на Тихом океане, а не в Европе), и новый президент боялся делать резкие движения, чтобы не раздражать Сталина.

Историки и биографы до сих пор ищут причины, почему Черчилль не полетел на похороны Рузвельта, с которым, как полагали, его связывала дружба. Ведь это предоставляло ему исключительную возможность первым встретиться с Трумэном (тот чуть ли не боготворил Черчилля как героя), повлиять на нового президента в тот момент, когда тот был немного растерян свалившейся ответственностью и особенно открыт для впечатлений и влияния. Но Черчилль не поехал, приведя какой-то не слишком убедительный предлог, изложенный в записке королю (это отсутствие, кстати, не пройдет незамеченным, и президент США Джонсон тоже не приедет на похороны Черчилля, как в том еврейском анекдоте).

Думается, Уинстона сильно задело в Ялте то, какое явное предпочтение Рузвельт оказывал Сталину и как не считал важным Польский вопрос, который для Черчилля казался основным для будущего Европы. Известно, что в день своей смерти Рузвельт писал Черчиллю ответ на его телеграмму: «Надо всячески минимизировать разногласия с русскими, они постоянно возникают, но в итоге все как-то благополучно разрешается». Телеграмма была отправлена, а спустя несколько часов Рузвельт был уже мертв.

(Потсдамская Конференция)

26 мая Трумэн не придумал ничего лучшего, как прислать к Черчиллю в загородную резиденцию Чеккерс для разговора о будущем Европы одного из помощников покойного Рузвельта (от него «унаследованных»)— Джозефа Дейвиса—человека с худым и нервным лицом и глазами в темных полукружиях. И слушая его Черчилль поймет, до какой степени Рузвельт в последние годы и месяцы жизни был окружен людьми с про-сталинскими и про-советскими убеждениями. Юрист Дейвис был послом США в Москве, восхищался СССР настолько, что написал книгу, по которой сняли фильм. Кстати, отметим на полях, что это именно для его жены Марджори, наследницы огромной пищевой империи, был в 1920 году построен во Флориде романтический, сказочный замок Мар-а-Лаго, неожиданно оказавшийся в центре современной американской политики (пишу в 2026-м), вот ведь как причудливо перетасовалась колода! Итак, на «даче» Черчилля появляется этот сказочно состоятельный сторонник сталинизма и коммунизма Джозеф Дейвис.

Черчилль вкратце описал ситуацию: Сталин, получивший огромную силу в Европе и уже формирующий в зоне своей оккупации коммунистические марионеточные режимы и репрессируя всякие попытки оппозиции, может, после вывода американских войск, может решить не останавливаться на Восточной Европе, а —через лежащую в руинах Германию, где останутся только британские войска, по численности (2-3 миллиона) неимоверно уступающие несметной сталинской армии, спасенной от поражения в 1941-42 году и неимоверно усиленной Западом поставками по ленд-лизу (поставки начались уже осенью 1941 года)—и через только формирующую вооруженные силы Францию— пойти дальше, до самого Ла Манша.

(Клементина Черчилль в СССР)

Так есть ли у западной коалиции план в случае такого сценария? Кстати, именно эта ситуация будет описана в пункте (4) его Телеграммы Трумэну «Железный занавес» 12 мая 1945 года, именно в ней было впервые употреблено это выражение, повторенное в Фултоне. Дейвис ответил, поджав губы, что «извините ради бога, но вы предлагаете остановить Сталина? Вам не кажется, так мог бы рассуждать Гитлер?». Только дипломатический статус гостя и британская выдержка Уинстона удержали от того, чтобы не схватить наглеца за шкирку и не вышвырнуть за дверь. Черчилль все сильнее оказывался в политическом одиночестве в своих опасениях, и только Клементина, после семинедельной поездки по СССР написавшая баронессе Ратбоун о том, какой зловещей и абсолютной властью обладает сталинское правительство над своим народом, понимала: опасения верны.

Намерением президента США, естественно, было как можно скорее «вернуть наших парней домой».

Героический «Дядя Джо» с добрыми усами, коммунизм и СССР в восприятии послевоенного Запада и в Европе, и в Америке достигли апогея своей популярности в ХХ веке. Даже в британском парламенте окажутся два депутата-коммуниста, нечто неслыханное ранее. Черчилль предложил как можно скорее, пока не начался вывод американских войск, назначить новую конференцию союзников и потребовать от Сталина самых серьезных и окончательных ответов. Сталин согласился, но не ранее 15 июля (ожидая, что к этому времени американцы уйдут, и его позиции еще более укрепятся). Черчилль возразил, что это слишком поздно (по той же причине). Трумэн согласился со сталинской датой, но черчиллевским названием «Терминал», что означает и последнюю остановку, и заболевание без надежды на выздоровление.

…Сталин опоздал на сутки. Только через сутки его царский (музейный) поезд прибыл на полуразрушенный вокзал Потсдама. Сталин солгал, что его задержал Мао, хотя, как выяснилось впоследствии, это он заставил Мао томиться в приемной почти целый день (Сталин любил опаздывать и заставлять себя ждать). Историк Фенби заключил, по своим источникам, что в тот день у Сталина был легкий инфаркт, который держали в страшном секрете и от которого он оправился за сутки.

На тенистых улицах Бабельсберга, под Потсдамом, в живописном районе великолепных лесных вилл у озера, где размещалась бывшая киностудия и уютно увитый плющом фахверковый дворец Цецилиенхоф, последняя резиденция Гогенцолернов, предназначенный для заседаний Потсдамской конференции, трудно было поверить, что рядом — страшные руины Берлина, по которым бродят в поисках пищи бездомные, оборванные, обезумевшие от голода, потерь и насилия обнищавшие немцы, трагически поверившие двенадцать лет назад в иллюзию великого Рейха. На Бабельсбергских виллах даже сохранилась мебель и расстроенные рояли, но вода была такого плохого качества, что врачи обоснованно опасались эпидемии дизентерии. Черчилль шутил, что предпочитает алкоголь, поэтому, бояться нечего, но здоровье его, по воспоминаниям младшей дочери Мэри Сомс, которая сопровождала его в поездке, оставляло желать много лучшего: напряжение военных лет сказывалось, Черчилль был на конференции самым старшим из лидеров.

Бабельсберг находился в советской зоне оккупации. Перед дворцом уже успели выложить ярко-красную клумбу из гераней в виде звезды. Сталин вел себя так, что ни у кого не оставалось сомнений, кто хозяин, и Мэри запишет, что в своем белоснежном кителе генералиссимуса с золотыми погонами, уже выглядел памятником. Безопасность Сталина обеспечивала почти тысячная личная охрана. Все виллы американской и британской делегации были снабжены подслушивающими жучками, как и в Ялте, поэтому Сталин настаивал, чтобы заседания начинались не ранее 4 часов дня: он прослушивал записи разговоров и готовился.

И все же, опоздание Сталина к началу Конференции означало, что у Черчилля и Трумэна был целый день для более близкого знакомства, общения и разговоров. Вместе, хотя и в сопровождении советских спецслужбистов, они поехали в Берлин. Черчилль хотел увидеть Рейхсканцелярию Гитлера, который вот уже десять недель как покончил с собой. На месте его кремации, среди развалин и щебня, оставалось обугленное пятно и лежали канистры от бензина…

«Почему, когда поражение стало неминуемым, он не сказал: я сдаюсь, но пощадите мой народ, а требовал от всей нации такого же самоубийства?» — напишет потом об этом дне Черчилль.

После разговоров с Трумэном, Уинстон несколько воспрял духом: он увидел понимание своих тревог.

Удалившись на приличное расстояние от сопровождавших советских «сопровождающих», ловивших каждое их слово, Черчилль сказал президенту, что победа не кажется ему победой, что неизвестно, ничего о том, что происходит на оккупированной Сталиным территории, что доходят слухи о массовых арестах и депортациях, расправах над политической оппозицией, что шестнадцать польских представителей правительства в изгнании, приглашенные в Москву для переговоров о будущем Польши, просто не вернулись назад, что коричневый кошмар для Восточной Европы сменился красным, и сделать ничего нельзя, потому что двенадцатимиллионная армия Сталина—это аргумент, которому Западу нечего противопоставить, что уже на конференции в Сан Франциско стало ясно, что кривой кирпич заложен в основание всей архитектуры организации объединённых наций, этой организации, в которой Советы не только получили право вето, но и добиваются запрета на всякие осуждающие свои действия резолюции, что победа пиррова, my friend…

Именно тогда, рядом с развалинами Рейсхканцелярии, убедившись, что никто не может слышать, Трумэн внимательно посмотрел на Черчилля и сказал, что ожидает одного важнейшего известия, которое, в случае положительного результата, изменит всю расстановку сил настолько, что американских солдат не потребуется посылать в Японию и войны можно будет оканчивать за часы вместо лет, и даже многомиллионные армии станут бессильны, и не потребуется участие Сталина в войне с Японией, где император тоже идет на самоубийство народа, потому что Сталин потом, наверняка потребовал бы себе пол-Японии. Черчилль не улыбнулся на попытку шутки.

«Я спрошу его завтра, может он действительно хочет заполучить себе весь мир?» - спросил не знакомый с «теорией мировой революции», осунувшийся от бессонных ночей и искусанный комарами Черчилль (с озера налетало их множество), и добавил: «Откуда вы ожидаете известие?»

«Из Мексики»

«Когда?»

«Завтра», — был ответ.

…Когда делегации рассаживались за круглым столом Большого зала Цецилиенхофа, Сталин был весел необычайно. Он даже сказал Черчиллю, что решил бросить трубку и начать курить сигары, на что тот быстро парировал:

«Не делайте этого, Джо, не то мир подумает, что вы попали под британское дурное влияние».

…Когда Трумэн отведет Сталина в сторону после одного из заседаний и скажет ему, что 17 июля получил известие об обладании Соединёнными Штатами оружия труднопредставимой, сверхъестественной силы, тот улыбнется:

«Вот и хорошо, уверен, что вы найдете ему применение против Японии»

Потом Трумэн скажет Черчиллю:

«Кажется, он не понял, о чем я ему сказал. Подозрительно то, что он не задал ни единого вопроса. Ни одного.»

Теперь уже хорошо известно, почему Сталин не задал ни единого вопроса, почему остановил свою армию там, где остановил и решил, что, учитывая “новое обстоятельство”, лучше ему соблюдать договоры с союзниками…

Если бы ушли американцы, у Европы просто не было бы шанса уцелеть. Реализовалась большевистская доктрина “мировой революции” и ГУЛАГ раскинулся бы до Атлантики. США спасли Европу не только от Гитлера, они спасли ее и от Сталина в 1945-м...

2005 год. Еще казалось, что возможна свобода в России, хотя бы и такая, и —абсолютно невозможна война в Европе.

Еще казалось, что рыночная экономика сама, без усилий, сформирует институты свободы и демократии. Агнец возляжет со львом. “Они охотно прощают вину и оскорбления своим врагам и, одержав над ними победу, оказывают им благодеяния. Если постановлено разрушить неприятельские стены или казнить кого-нибудь из неприятелей, то это производится в самый день победы над врагами, после чего они непрестанно оказывают им благодеяния, говоря, что целью войны является не уничтожение, а совершенствование побежденных.” (Кампанелла)

Еще казалось, что вот он, конец истории, наступление Золотого века. Ну, почти.

Еще по Красной площади чеканят шаг союзники— британцы и американцы в форме Второй мировой, звучат шотландские волынки. Путин встречается с престарелыми покаянными солдатами вермахта, привезенными Шредером. Кто старое помянет...

Еще столь многим кажется, что этот бесцветный, щуплый, полупрозрачный, как сырая креветка, человечек с обиженно-колючими глазками, что смотрят на весь мир как на подследственного; лидер, назначенец Ельцина, выскочивший как чертик из табакерки, к которому сейчас рекой льются деньги Запада и Востока за поставки черной крови его земли; “мистер Путин”, который набирает безумную популярность в обнадеженном мире и в стране (профессиональная пропагандистская машина успешно продает идею, что это он, он принес порядок и стабильность в страну, раздираемую беспределом 1990х); которому так важно казаться выше, больше, мощнее, мачистее, мускулистее и сильнее, чем он есть, это — “наш сукин сын”! Как самого высокого гостя его принимает королева Великобритании Елизавета II, Путин делает ручкой Лондону из окна королевской Золотой кареты. Подписаны договоры с Европой о нефтепроводах по дну Балтийского моря, скоро хлынут реки дешевой нефти, взлетит экономика Германии, все сильнее зависимой от тонкогубого человечка-креветки. Для что там— Германии! Россия не просто принята Западом: вся хваленая Европа ест у него с бледной руки! Над уверенной в своем безопаснейшем будущем Европой — ядерный зонтик США. Над путинской РФ — плотный, затяжной золотой дождь, который убедит во всемогуществе, превосходстве и полной свободе действий хоть кого. Впервые появился шанс сделать Швейцарией огромную страну, перманентно убого живущую и убого умирающую, отставшую за 70 лет глухой изоляции, распадающуюся до самых основ по два раза за век! Но теперь все будет иначе, не так ли? Будущее России в лоне Западной цивилизации кажется неизбежным. Империя еще имеет шанс пересобраться “нравится - не нравится- терпи...” ведь постсоветское пространство (за редким исключением) тоже ест с руки. Любят дешевую нефть. Боятся. Знают. Помнят...

Итак, 2005 год — 60-летие Победы над нацизмом. 53 (пятьдесят три!) страны мира — почти все самые влиятельные державы планеты представлены первыми лицами на этом путинском параде (кроме Британии—Тони Блэр прислал вице-премьера Прескотта). Кроме стран Балтии и Грузии: они отказались.

Они сидят рядом - президент США и РФ. На параде также присутствуют главы ООН, других важнейших международных организаций планеты. Конец истории?

Да, есть мелкие неприятности вроде непонятных взрывов домов, чеченской войны, бомбардировок Грозного, посадок “Юкоса” и других “сугубо внутренних дел”, ну, еще, испытания ракеты “булава”, отклонение РФ резолюции МАГАТЭ по противодействию создания Ираном ядерного оружия, а еще неприятно Москве, что Буш вдруг посетил Латвию и Грузию, все сильнее показывающих недоверие Москве, непокорность и несогласие, а там Буш даже произнес слово “оккупация”, за что его отчитал Владимир Соловьев, но все это мелочи, не так ли? Цитата из лентыру от 2005 года: когда корреспондент российского телеканала НТВ Владимир Соловьев (!) в ходе интервью напомнил американскому президенту, что решение об оккупации стран Балтии принималось еще во время войны на тегеранской и ялтинской встречах лидеров стран антигитлеровской коалиции, среди которых был и президент США Франклин Делано Рузвельт, Буш спорить с этим не стал и признал, что Америка наряду с СССР несет свою долю ответственности за послевоенное устройство Европы.” Не противоречил. Президент США. Соловьеву. Мы все взаимозависимы. Жуем одну жвачку. Западный послевоенный либерально-демократический миропорядок —высшее достижение человечества—вечен. Американское лидерство и могущество доллара как резервной валюты непоколебимо и продолжится 1000 лет. В Китае рыночная экономика, растущая как на дрожжах, приведет к росту среднего класса, который всегда требует полной демократизации страны и упразднения компартии, не так ли? Те же процессы уже запущены и в России. Не сразу, но все получится.

Голоса пессимистов и правозащитников тонут в потопе золота, нефти и страусиного исторического оптимизма.

Как полезно оглядываться назад, поднимать дерн новостей и находить тлеющие угольки: те самые, из которых разгораются пожары исторических катастроф.

2026 год. В Европе ПЯТЫЙ ГОД полыхает страшная война. Запад разделен. Европа больше не защищена ядерным зонтиком. А что же человечек-креветка, начавший разрушение послевоенного западного миропорядка? Он стар, притворяться могущественным и уверенным, что “все идет по плану” все труднее, им все меньше довольны даже “отряды Путина” в гериатрических клиниках, ширится странное явление критики власти - “боняпартизм”, от золотого дождя осталось несколько струек, да и это нужно тратить на горы военного железа, разрушающего не только украинские жизни и города, но и свою опять весьма больную экономику, малый бизнес разоряется, изоляция наглядна, безопасности больше нет в своей стране, он не может не воевать и обращается с миром как обиженный импотент, что избивает женщину за свое бессилие, виня ее. Его главный успех — это влияние на президента США (шаткое) в совместном разрушении послевоенного миропорядка, но, если быть честными перед собой, наш комфортный миропорядок, в котором мы могли очень долго позволить себе выдавать желаемое за действительное, увы, перестал соответствовать меняющемуся миру и сидел в инвалидной коляске парализованным задолго до 2014 года, а с 2014- деградировал окончательно. Это не хорошо и не плохо. Это так. Любая слишком длительная стабильность —Pax Бюрократика— заканчивается застоем и деградацией усталой и перекошенной идеологии. Запад сформировал свою жизнеспособность в серии кризисов, это неотъемлемая системная динамика его природы. Саморегуляция. Кризисы отсекают нежизнеспособное, мертвое, обеспечивая развитие живому в системе. Так было веками. Так было всегда. Без кризисов Запад хиреет, и доля мертвечины увеличивается. Он, увы, заточен на преодоление кризисов. Конца истории не будет. Это смерть системы. Украина и болезненное, в самый опасный момент, отсоединение США от Европы дали нам, Европе, запоздалый “волшебный пинок”. “Поднимите мне веки!”

Подняли.

Смотрим. Видим.

Что-то надо делать.

А что же парад Победы в Москве 2026-го? А ничего. Украина делает в небе над РФ что хочет, и она не гарантировала обеспечение безопасности парада на Красной площади. Вже звини. Не приехал не только ни один лидер из сколько-нибудь влиятельной страны, пусть даже региональной, но даже с постсоветского пространства будет только один: губернатор провинции Беларусь. Еще обещали приехать, кажется, Лаос, Абхазия, Осетия, и Сербия, что ли? Бедный Фицо, страдающий от тяжелой нефтезависимости, обещал показаться, но сказал, что возложит цветочки и —быстрым шагом подальше от Красной площади: мало ли что... Пашинян (даже он!) сослался на чрезмерную занятость: выборы, мол, то да се. Раньше посмел бы. Не иначе, занят тем, что строчит проект ассоциации с ЕС и НАТО! Азербайджан вообще ничего не объяснил, но и так ясно: главный парад демонстрации верности вассалов был послан. Никого. “Полковнику никто не пишет.”

Не нужны никакие изощренные аналитики, чтобы, бегло взглянув на трибуну главного, до слез опошленного действа, давно потерявшего изначальный смысл, увидеть с потрясающей наглядностью все достижения и итоги правления Путина и определить на глаз геополитический ВЕС путинской России в современном мире, несмотря на все бессильно-грозные истерики пропагандистов. “ты взвешен на весах и найден очень лёгким; и далее по тексту, мене, мене, текел, уфарсин.”

А если ближе к культурному контексту, то, кажется, реализовалась “спецоперация” Разбитое Корыто.

Если и должен кто-то праздновать сегодня, то это Украина, совершившая невозможное.

Чем может кончиться Вторая стадия распада СССР, которую наблюдаем - предмет отдельного исследования. „Свобода - это то, что мы делаем с тем, что с нами делают.“ (Сартр).

С настоящим вас Днем Победы, друзья мои, он сегодня, 8 мая!

Не будем обсуждать “забытые” сражения союзников с нацистами весь 1939 год—в Атлантике, Норвегии, Италии, Африке, Италии итд, когда Сталин испытывал глубокое удовлетворение происходящего, вокзально ожидая падения Британии, но обсудим, что “забыли” и другое: 28 марта 1945 генерал Эйзенхауэр—не известив об этом Черчилля—отправил Сталину телеграмму, что в Берлин союзники входить не намерены. Американскому солдату нужно домой, а дальше пусть европейцы разбираются сами. У Америки свои интересы, у Европы-свои. Берлин оставляли Советской армии.

Рузвельт умирал. Сознание его становилось все более сумеречным. Сталин, наверняка, не поверил своим глазам, получив сообщение. Союзники оказались идиотами, ведь кто войдет в Берлин, тот и победитель. Он улыбнулся в усы и надиктовал ответ, что решение президентом принято совершенно “правэльное”, и «Берлин патэрял свое стратегическое значение». И тут же устроил «забег» между своими маршалами, кто из них первым возьмет Берлин и закрепит в глазах всего мира и для Истории символ победы Сталина над Гитлером.

Советская армия была рядом с Берлином, а союзники – в 200 километрах от него.

Обо всем окольными путями узнал Черчилль и тоже, как и Сталин, не поверил своим глазам. Он написал Рузвельту, что если союзники не войдут в Берлин вместе с русскими, это станет огромной исторической ошибкой, зачеркнет все великие усилия и жертвы союзников в борьбе с нацизмом и закрепит Сталина как единственного победителя. Рузвельт и Эйзенхауэр, который поддержал президента, не сдавались. Рузвельт ответил вежливо, но непреклонно. Решено. Берлин возьмёт советская армия. End of story.

Черчиллю ничего не оставалось, как принять это решение: еще хуже было обнаружить раздор в рядах союзников.

Уинстона не слышали.

И тут Сталина подвели его паранойя и цинизм.

3 апреля он отправил любящему его Рузвельту весьма оскорбительное послание. Будущий Генералиссимус обвинял Президента в тайном сговоре с гитлеровцами о сепаратной капитуляции за его спиной, в Берне. Переговоры такие действительно имели место, но американцы настаивали в их ходе на безоговорочной капитуляции Германии, и повторяли это с регулярностью автоматов. Из переговоров поэтому ничего не вышло, они окончились ничем. Это было чистой правдой. Но Сталин, естественно, не верил, ему мерещились «американо-гитлеровские войска». Он писал, что союзники вооружают гитлеровцев против Москвы и предъявлял Рузвельту другие тяжелейшие обвинения. Президент был оскорблен, он старомодно считал порядочность необходимым качеством даже для политика, а Сталин приписал ему собственный цинизм и проецировал свою паранойю.

Этого Рузвельт вынести не мог. Он ответил, что ничего подобного на швейцарских переговорах не обсуждалось, что Америка верна союзническому долгу, что он не может поверить, что…

В общем, идеалисту-аристократу трудно понять параноика, привыкшего к массовым расправам за одно лишь подозрение, и даже без него.

К тому времени Сталин уже учредил марионеточное правительство в захваченной Польше, из-за которой Запад и начал войну с Гитлером. в 1939 году.

Сталин уже захватил Румынию, с ее нефтяной добычей и учредил там правительство при деятельном участии “демократического” НКВД. Оперативные планы сражений с гитлеровцами и продвижения СССР на Запад поступать перестали. 11 апреля взбешенный Рузвельт пишет Черчиллю: «Теперь я вижу, что Советы действительно становятся проблемой…»

Поздно...

12 апреля Рузвельт в Уорм Спринг, проснувшись, жалуется на головную боль и что у него не поворачивается шея, но он все -таки позирует для портрета художнице Полли Делано. На ее вопрос, нравится ли ему Сталин, Рузвельт отвечает: «Да, но, сдается, он все-таки отравил свою жену.»

1:15 Рузвельт теряет сознание.

3:55 Президент мертв.

Трумэн, которого ввели в курс дел, поражен враждебным тоном сообщений Сталина. Он говорит, что соглашения с Хозяином СССР — это «улица с односторонним движением». 22 апреля он встречается в США с Молотовым. Молотов уверен в себе. Советская армия уже в пригородах Берлина. Президент США настаивает, что в странах зоны советской оккупации должны быть позволены свободные выборы. Он настаивает, что Правительство Польши в Изгнании должно участвовать в польских выборах на равных и без “наблюдателей” из НКВД. Молотов говорит, что это невозможно – все эти так называемые демократические правительства – фашисты и нападают на советских солдат. Трумен отвечает, что советская пропаганда его не интересует, что те, кто не хочет советской власти в своих странах, не могут называться фашистами.

Трумен повысил голос.

«Со мной никогда в жизни так не разговаривали» - обиженно поджимает губы Молотов.

«Выполняйте договоры, и с вами не будут так разговаривать», - отвечает новый Президент США.

Трумэн звонит Черчиллю. Разговор был долгим.

Через три дня армии союзников выступают на Берлин, понимая огромное историческое, политическое и символическое значение своего присутствия в поверженной столице Рейха.

Черчилля услышали.

Трумэн спас ситуацию.

(по материалам книги Jonathan Fenby, Alliance. The Inside Story of How Roosevelt, Stalin & Churchill Won One War and Began Another)

О необходимости противостояния цивилизованного мира варварству агрессоров в Украине; о печальном расхождении интересов США и Британии, об опасности изоляционизма в наше время великих потрясений, когда цивилизованный мир разбивается на осколки, опасно фрагментируется и ослабляется.

Кстати, шутка Чарльза по поводу Белого дома относилась к тому, что британские войска действительно сожгли Белый дом 24 августа 1814 года во время Англо-американской войны (1812–1815). Это произошло после битвы при Бладенсбурге, когда британцы заняли Вашингтон и подожгли его, включая президентскую резиденцию, в отместку за сожжение американцами общественных зданий в Йорке (ныне Торонто, Канада) годом ранее.

«Из горьких разногласий 250-летней давности мы выковали дружбу, которая превратилась в один из самых значимых союзов в истории человечества, — заявил он Конгрессу. — Я всем сердцем молюсь о том, чтобы наш союз и впредь защищал наши общие ценности вместе с нашими партнерами в Европе, в странах Содружества и по всему миру, и чтобы мы не поддавались призывам к все большей замкнутости».

Никому другому подобное не сошло бы с рук. А его слушали и аплодировали стоя, с овацией. Особенно, когда он сказал об Украине.

И дело не только в том, что мир соскучился по человеческой речи с трибуны как настоящему сложному искусству, которое мы потеряли в век всеобщей упрощенности и примитивизации.

А еще и в том, что в мире “трансакционной” беспринципности политики и “многовекторности” должен быть кто-то, кто напоминает о “векторе цивилизации” и ЦЕННОСТЯХ, не только о ЦЕНЕ.

“Он знал цену всех вещей, но не понимал ценности ни одной вещи”. Вот для чего нужны короли.

Для напоминания того, о чем политики забывают. Черчилль, несомненно, аплодировал бы своему королю.

Легионы фальшивых «тореадоров» с перетянутыми талиями и «кармен» с пошлейшими цветками в волосах, старающиеся децибелами каблучной чечеточной дроби заглушить бездушие своего танца, в котором — только полый звук, преувеличенные жесты, лихорадочная тряска оборок, вибрация огромных пластиковых колец в ушах и «р-р-роковое» выражение подсурьмленных глаз.

Это фламенко — эрзац, когда подвыпившие туристы хлопают во время танца в ритме то ли «во саду ли, в огороде», то ли «old MacDonald had a farm»... Если танцоры говорят публике перестать, это хороший знак, тогда я начинаю смотреть на действо с интересом.

Хлопки — это часть искусства фламенко, которому пальмерос (от palma — «ладонь») учатся с детства, ибо по сложному ритмическому рисунку перкуссии хлопков один вид фламенко — солеа, булерия, танго (ничего общего со своим аргентинским омонимом не имеющее) — так отличается от другого, что между ними — вселенная, по мнению знатоков.

Настоящий танцор фламенко не заботится о том, чтобы быть красивым, чтобы нравиться. Этот танец не для публики — для себя, апофеоз самовыражения и самотерапии с помощью ритма. Гортанная cante flamenco, на разрыв аорты, древняя, как время, песня-крик, песня-плач. Танец, соединенный нервом ритма с гитаристом, кантаоро и палмерос.

Окончив, танцор просто поворачивается и уходит. Без поклонов, не встречаясь глазами со зрителями. То, что происходит на сцене во время настоящего фламенко, слишком интимно, образ слишком слит с исполнителем — он или она сами не знают, где кончается одно и начинается другое.

Танцор фламенко, чувствуя приближение «дуэнде» — экстатического состояния, свойственного только этому танцу, — забывает о публике напрочь.

Даже на шоу для туристов, редко, но иногда случается чудо: странная, неведомая сила этого древнего танца захватывает танцоров, пересиливает пошлость. И тогда... выпадает из волос искусственная роза, фламенкиста закрывает глаза, забывает о зрителях, усталости, рутине, о неоплаченных счетах за электричество и начинает по-настоящему!

И только тогда замрет публика в прокуренном таблао, и кто-то, все поняв, вдруг выкрикнет-выдохнет: «Óле!»

А танцор даже не заметит, пребывая все еще там, в бесконечном космосе ритма.

Плиний-младший, Ювенал и Марциал — все они с восторгом писали о таинственных «танцовщицах Гадеса» (Кадиса) в храме Геркулеса. Считается, что это были предтечи «фламенкист». Много веков назад инквизиция за этот танец сжигала на кострах, считая непотребным, цыганским, языческим. Но тайно танцевали его, рискуя костром, и в гранадских пещерах Сакрамонте, и в севильской Триане, и в Кордове... Танец непокоренных, он немыслим без гордо поднятой головы, и в нем каждый позвонок и мизинец танцора излучают достоинство. Лучше всех о фламенко написал обреченный Федерико Гарсиа Лорка. С его строк и образов началась моя любовь к этой красной земле и ее танцу...

В один из своих апрелей я приехала в Мекку фламенко — Херес, чтобы оттачивать собственную технику солеа.

Город дышал фламенко, ел его и пил! За каждым столиком в каждом баре, кафе или ресторане, на лавочках вели горячие дискуссии специалисты (а специалистами являлись абсолютно все). Обсуждались мельчайшие подробности и давались оценки каждому танцору, гитаристу, певцам-кантаорес и пальмеро. В Хересе это не просто танец — это метафора жизни и мироздания. Это религия, где есть свои еретики и свои святые, как безвременно ушедший гений Камарон, андалусский Высоцкий.

Крошечные малыши (тут поверишь, что фламенко бывает врожденным и передается генетически) устраивали впечатляющие импровизированные представления между столиков кафе и перед лавочками в парках, вызывая аккомпанемент хлопков и смеха. Старики, конечно, сетовали, что все теперь не то и не так, вот раньше, когда был жив Камарон…

Центр танца находился в крошечном помещении на узенькой улице в старом городе. Группа собралась большая, раздевалки тесные, поэтому я ходила туда из своей съемной квартиры, уже переодевшись, в длинной вихревой красной юбке. Путь мой обычно лежал мимо стариков, уже с раннего утра окружавших огромные черные бочки-столики бара с неизменными кофе и хересом. Продубленные андалузским солнцем до цвета своего коричневого хереса, они неизменно здоровались и одобрительно гудели: вот, мол, человек, не ерундой какой идет заниматься, а настоящим делом — фламенкиста! Видать, не совсем еще пропала эта страна!

Учеба танцу — жестко, жестоко, без сантиментов.

Тебе показывают технику, и ты должен повторить в точности, со всем сложнейшим, казалось бы, нечетным ритмом. Сначала медленно. Потом быстрее. И быстрее, и когда ты понимаешь, что быстрее уже невозможно, тебе показывают опять. Возможно! Вот, так! Повтори! И никому нет дела до того, что ты родился не в жаре меловых пещер хитанос в Сакромонте, а метельным голодным хрущевским мартом и четверть жизни прожил среди английских лужаек. Тебе говорят: «Повтори! Еще быстрее! Еще четче! Еще, еще!» Да есть ли этой быстроте предел? И никаких похвал, только недовольство жестоких «инквизиторов» — учителей.

«Кар-рина! — как ворон над полем павших, орет на меня длинноволосый седой инквизитор Пабло, лучший танцор из всех, кого я видела на фестивале, знаменитость. — Долго ты будешь двигаться как дохлая галисийка?! Ты хочешь танцевать flamenco turistico?!» (Нет хуже унижения!) Он говорит еще много нелестного по поводу моего «мастерства», передразнивает мои движения, провоцирует. Такова мето́да. Фламенко нельзя танцевать только ногами: даже если хороша техника, нужны еще и сильные эмоции.

Так вот почему в дверях со мной столкнулась вся зареванная англичанка. Выдерживают не все.

Он уже не первый час всех вот так выводит из себя. Я глотаю слезы. Постоянно сбиваюсь с ритма (лицо Пабло кривится как от сильной боли), двигаюсь совсем плохо, мне уже хочется все бросить, уйти и выплакаться в моей съемной квартире. Я ненавижу Пабло. Нет сил терпеть от него унижения. Но вдруг появляется злость. Все страхи и унижения моей жизни проносятся передо мной. Школьная травля, морозные корриды очередей, битком набитые автобусы, больницы, где тебе не полагалось достоинства; ужас, внушенный побоями того, кто назывался моим мужем. И тогда, твердо уперевшись ногами в земной шар, руки в боки, я отвечаю «инквизитору» полушутливо, но твердо:

— You gonna get a slap in the face for talking to me like this, do you understand?!^{[1] (}Ты схлопочешь пощечину, если посмеешь еще так со мной разговаривать, тебе понятно?)

Он видит мое состояние и хохочет.

— А вот теперь станцуй, «икзактли» (^[2] в точности (искаж. англ.)) как ты это сказала! И если не сможешь — уходи, я верну тебе деньги за весь курс, мне не нужны деньги тех, кто не может достаточно разозлиться на себя, чтобы, наконец, научиться простому солеа! Эй ты, не забывай компа́с (это Ритм — главное божество пантеона), слушай мои «палмас» (второе божество) и такон-такон-такон («каблук» — третье божество пантеона). ¡Empezar! Начинай!

Я смотрю ему в насмешливые глаза, потому что мне уже нечего терять, от моего самолюбия мало что осталось, но просто так я не уйду. Я слишком часто раньше уходила, опустив голову, боясь ответить, дать отпор, не настояв на своем. Сейчас Пабло увидит, на что способен человек, возвращающий себе достоинство.

О компа́се я даже не думаю — он получается сам собой.

И о Пабло уже не думаю.

И все унижения, все неправильности прошлого я выправляю и плющу коваными каблуками моими — такон, такон, такон...

И становится хорошо и спокойно, и магический ритм моих tacones, превративших меня в большую барабанную палочку Вселенной, вдруг приносит не просто успокоение, а освобождение: полное, спонтанное, без усилий слияние моего сердцебиения с ритмом мироздания.

— Óле! — серьезно, даже торжественно выдыхает Пабло.

И подносит ноготь большого пальца к своим губам, что делают искушенные, видя «дуэнде».

Выше признания нет.

До такого «óле» дотягивают не все...

Я никуда не уйду.

Этот город старше Рима и видел все. Когда-то в Великой Греции было два по величине и великолепию города — Афины и Сиракузы. Афиняне всегда считали сицилийские провинции немного диковатыми: они так долго сражаются с близлежащим Карфагеном, что стали больше похожи на них, чем на аттических собратьев. Ну, взять хотя бы Дионисия Сиракузского (405-367 год AC).Тиран (и по должности, и по призванию). Сепаратист, строитель Сиракузской империи. Поговаривают, отец был торговцем ослами, но Дионисий сделал карьеру в армии, убрал конкурентов и завоевал любовь народа хлебом, театром и грамотно организованными кампаниями против карфагенян, действительно изнурявших Сицилию жесточайшими набегами. Но это в начале правления. Потом он просто организовал классический тоталитарный режим на три десятилетия, поддерживаемый целой армией разноплеменных наемников, безраздельно от него зависящих и ему преданных — двухметрового роста могучие рыжие бритты, галлы, скифы, что ли —все откуда-то с севера, кто их разберет!—наводили ужас на подданных тирана и заставляли сиракузских торговцев при их появлении на рынке прятать товары, иначе берут что хотят, вопят на своих варварских языках и напиваются страшно.

Но в последнее время Дионисий набрал каких-то новых наемников. Невысокие, ладные, латы и оружие сияют, своими короткими мечами владеют виртуозно, офицерам подчиняются беспрекословно, пьют куда лучше северян, бесчинствуют умеренно, ходят строем, освоили греческий. Откуда будете? Отвечают: из Лации.

Невдомек грекам, что это идет им на смену новая цивилизация, которая их завоюет.

В целом, Сиракузы всегда были на стыке континентов и культур, и население было самым разнообразным и многоцветным. Уже упомянутые северные наемники, финикийские, карфагенские, иудейские и армянские купцы, нумидийцы, прижившиеся пленные карфагеняне, уже не говоря о таинственных выходцах из Лации.

Дионисий был натурой неоднозначной. Афиняне считали его варваром за показную роскошь и позолоту, за двоеженство— одна жена была гречанкой, другая сикулийкой, из местных (которую он потом прикажет сжечь за колдовство), за паранойю, заставлявшую его раздевать догола и обыскивать всякого, кто входил во дворец, даже родного сына (Дионисия Младшего), котоый без конвоя вообще никуда не выходил, потому что “каторжный папаша” (Зощенко) вообще держал его затворником во избежание конкуренции и даже базового образования и социализации ему не давал.

Но вот, Дионисий-отец, развращенный десятилетиями неограниченной власти, решил доказать афинским снобам: увлекся философией и драматургией. И выписал из Афин для общения и советов по поводу лучшего устройства своего государства самого Платона. Платон с восторгом принял предложение: наконец-то он сможет воплотит идею, что наилучший способ правления — просвещенный гуманный автократ во главе просвещенной аристократической («аристо»- от слова «лучший») элиты! Начиналось все хорошо. Платон был принят с неимоверными почестями и гонораром. Но спустя какое-то время, Платона неожиданно, в чем был, сажают на старую галеру с грубиянами-гребцами и отправляют на такой остров, где любой пришелец автоматически становится рабом, такой там закон. Мы сильно подозреваем, что Платон увлекся критической редактурой литературных попыток Дионисия, это опасно. И величайший философ всех времен и народов (о котором один англичанин, спустя много веков, точнейше скажет, что вся философия Запада — это просто примечания к Платону) оставался рабом и обтесывал камни, и выносил за хозяевами ночные вазы, пока об этом не узнали в Афинах, и был большой скандал, и его, конечно, сразу выкупили и вернули домой, потому что ценность интеллекта и трудов Платона сознавали даже афинские торговцы! А самого Дионисия постигло нечто совершенно удивительное. Дело в том, что он действительно написал неплохую трагедию «Испытание Геракла» и анонимно (по условиям) предоставил ее на драматургический конкурс в Афины. И выиграл первую премию, включающую постановку трагедии и в Афинах, и в других городах Греции, где были театры! Счастью тирана не было предела, вот теперь он всем все доказал, и достиг абсолютно всех своих мечтаний, и начиналась новая жизнь и впереди ждало не только физическое бессмертие (в которое верят все тираны), но и литературно-драматургическое! И лучшие афинские актеры и режиссеры уже репетируют трагедию. И Дионисий устраивает в своем дворце, в Ортиджии (совсем недалеко от того место, где я пишу эти строки) неимоверный праздничный пир с фонтанами из амброзиевых вин, как у богов на Олимпе, в результате чего и погиб (как полагают по симптоматике) от последствий алкогольной интоксикации, так и не увидев не только постановки своей пьесы, но и не подготовив как следует транзит власти (тоже извечная проблема диктатур), и тут же начались хаос и подковерная борьба за власть. Его сыну, Дионисию Младшему, уже 18 лет, но он провел все эти годы в заточении, вырезая деревянные модельки галер, лошадок и колесниц, никто его ничему не учил, толком не социализировал, поэтому развитие на уровне 14-летнего подростка. И на него сваливается неограниченная власть, и можно выходить из камеры. И Дионисий Младший начинает праздник свободы с неуемных оргий. Народ на грани революции. Карфаген потирает руки и снаряжает боевые корабли. Советники бьют тревогу. И вызывают…опять Платона для обучения нового правителя и организации государственного устройства Сиракуз. Попытка номер два. И, вы будете смеяться, но беспокойный старик (ему уже к 70) и неисправимый идеалист Платон опять в восторге от возможности устроить идеальное государство с чистого листа, без учета всяких мешающих местных и исторических факторов, и опять (дежа вю!) всходит на корабль, который берет курс на Суракузы. Как вы догадались, ничего опять не получилось. Дионисию проходится бежать в Калабрию от разгневанных толп подданных, требующих «сильной руки», а Платону анализировать, почему же все опять пошло не так, и почему, ну почему, нельзя взять и имплементировать идеальную, прекрасно продуманную модель государства.?! И мы до сих пор бьемся над тем же вопросом, спустя 2500 лет.

Здесь видели «Марцелла корабли», сожженные зеркальными линзами Архимеда(которого убили просто так, потому что подвернулся под руку какому-то легионеру).

*Здесь видели расцвет и падение тысячелетней Греции (под ударами Рима), расцвет и падение Рима (под ударами варваров), Византии, расцвет и падение норманских, швабских и арагонских королей, изгнание евреев католическими королями (Сицилия была под властью Испанской короны) в 1492 году, разорение Джудекки, погромы, извержения Этны, чуму, страшное землетрясение 1693-го года...

Здесь, в уникальном пресноводном источнике Аретузы (бьющему из-под соленого моря!) набирали воду корабли адмирала Нельсона перед битвой с наполеоновским флотом.

В древнем амфитеатре, на камнях которого сиживал еще Платон, и сегодня молодые студенты Колледжа Классического Античного театра (ах какой белой завистью я им завидую!) ставят Аристофана и Эсхила.

Его главный Собор поддерживает древняя дорическая колонна: я не устаю искать и находить исторический палимсест, когда верхний слой пергамента соскабливается, чтобы написать новый техт, но тот, что внизу, все равно проступает, напоминая, что история никуда не исчезает, она просто становится невидимой, но всегда тихо бьется под видимым слоем...

И все продолжается…

Город видел все. И есть нечто комфортное для души в подобной способности выживать.

Ортиджия— желто-каменный аллигатор, уткнувший нос в ионическую синь.

Здесь самые вкусные осьминоги, самые огромные каучуковые деревья с корнями наружу, похожими на лианы и «самые печальные асфодели».

Город старше Рима, его песочная хрупкость - иллюзия.

Он видел все.

Он по утрам все также полон запахами соленого ветра и кофе.

Он спокоен.

И эта безосновательная уверенность передается тебе.

В Кембридже есть странный объект, пугающий человека впечатлительного и склонного к философии.

На углу колледжа Corpus Christi — стеклянная витрина, за стеклом ее — золотой диск с отметинами, а по верху диска переползает с шестеренки на шестеренку чудище-насекомое — увеличенная в тысячу раз саранча с широко раскрытой, зубастой, голодной пастью. Останавливается, внимательно вперившись в тебя, мигает время от времени желтым, будоражащим глазом ящера. И ползет дальше с противным скрипучим звуком.

Это Хронофаг — Пожиратель Времени.

А ты стоишь и ощущаешь полную беспомощность от того, что вот сейчас это чудовище безвозвратно и безнаказанно сожрало еще три-пять минут твоей строго ограниченной, данной на время жизни. И ничего тебе не поделать. Ты так и будешь стоять и изображать бодрую улыбку, а твое растерянное лицо — отражаться в полутораметровом диаметре диска из 24-каратного, чистейшего золота.

От Хронофага особенно жутко поздней ночью, когда диск освещается призрачным светом, пустеют средневековые улочки Кембриджа и выходят бродить по ним невидимые жители: а их тут почти столько же, сколько пока живущего населения.

А ниже Пожирателя Времени высечено в камне торжественно-магическое на латыни (вульгате) из Иоаннова Евангелия: «Mundus transit et concupiscentia eius»! «И мир проходит и похоть его».

Идея «философских» часов пришла в голову выпускнику колледжа Корпус Кристи, миллионеру и энтузиасту часового дела Джону Тейлору.

Пять лет, миллион фунтов стерлингов и творческий труд двухсот мастеров: часовщиков, ювелиров, скульпторов, каллиграфов и даже оборонных инженеров (нарезки на диске наносили путем сверхточных подводных взрывов — не спрашивайте, почему именно так!) пошли на создание этого монстра.

Студенты прозвали его Hopsy — Прыгунок.

Каждый час бьет маятник, и Хронофаг начинает испускать синие лучи, словно само время сходит с ума. Световые пунктиры бешено несутся не только по часовой, но и против часовой стрелки, вызывая странное чувство. Наверное, задумано это было, чтобы подбодрить созерцателя: не грусти, мы пошутили, все относительно, даже время! Вот видите? Его, как предполагал один веселый человек с пышной прической, можно даже обратить вспять!

На странных часах нет стрелок, как в старом психологическом кошмаре Бергмана «Земляничная поляна». Помню, именно часы без стрелок воплотили тогда ужасную аномалию — исчезновение времени, потерю точек отсчета.

Удивительнее всего то, что никакой электроники механизм не содержит вообще. Единственная дань времени — электрические импульсы синего света, которые генерирует мотор, но даже он приводится в действие механической пружиной.

Совершенно механические часы. Но созданы по иной, уникальной технологии, чем та, которую чаще всего используют в часах. Технология эта называется «побег кузнечика», и изобрел ее блистательный английский часовых дел мастер XVIII века (нет, лучше так: Мастер — с большой буквы) Джон Харрисон. Без его судовых хронометров, способных вычислять самое трудное — долготу — Британия вряд ли достигла бы такого могущества на морях и продолжала бы терять целые эскадры, как тогда, в 1707 году, у островов Силли...

Кузнечик бесконечно переползает с одного зубчика шестеренки на другой, приводя в движение три концентрические окружности внутри золотого диска: часы, минуты, секунды.

Неслучайно Джон Тэйлор подарил свое самое дорогое и любимое создание родному колледжу Корпус Кристи. Для британца родной университет — alma mater — зачастую гораздо ближе семьи и привязанность к нему сильнее. Стоит вспомнить, что Эдвард Уилсон, участник обреченной экспедиции Скотта в Антарктике, выпускник Колледжа Гонвилл-энд-Киз (Gonville and Caius), зная, что умирает, водрузил над палаткой флаг своего родного колледжа. И под ним умер.

Кстати, торжественно открывал Хронофага другой знаменитый выпускник этого колледжа — гениальный математик и физик-теоретик Стивен Хокинг, так что Кембридж действительно тесен. Интересно, о чем думал Стивен Хокинг, глядя на это чудище? Ведь вся его жизнь была борьбой с ее Пожирателем...

В 2008 году Хронофаг был признан лучшим изобретением года. Это действительно полезно. Остановиться. Отразиться со своим бренным растерянным взглядом в неумолимом золотом диске Времени и посмотреть в глаза уродливому существу, которое пожирает твою жизнь.

А потом быстрым шагом перейти Беннет-стрит, сесть в уголке, у камина, в пабе Eagle — «Орел», балкон которого в 1667 году шекспировская труппа использовала как сцену и заказать себе доброго светлого эля.

И вспомнить, что столько еще не сделанного, не прочитанного, не написанного, не увиденного, не прочувствованного, не открытого, не встреченного, а пожиратель Времени все ползет и ползет. И останавливаться не умеет. Надо успеть хотя бы что-то…

Трудно жить здесь и не думать о памяти, которая впиталась в эти стены, о людях, чьи голоса в нем звучали.

Вскоре после переезда, поздней осенью, когда ночи особенно кромешны, так получилось, что все разъехались, и я осталась в доме одна. Окна в старый сад, где еще не успели установить фонари, превратились в идеально черные квадраты.

На соседней ферме разводили собак. Их беспокоило приближение сильных ветров, и они выли. Ночью меня разбудил ветер, что хлестал по черным окнам боцманскими плетками-семихвостками. Раздался шум. Он шел с чердака. Туда вела крутая лестница без перил. Если открылась чердачная форточка, все зальет ливнем, и протечет потолок. Надо было перебороть страх.

В фильме ужасов в такие моменты обычно отключается электричество, и, пройдя по узкому коридору, я должна была бы подниматься на чердак в круге призрачного, мечущегося пламени единственной свечи. Но электричество не отключилось. Холодея от страха и сквозняка, я поднялась на чердак при совершенно нормальном освещении.

Во время осмотра дома перед покупкой на чердак я не заглядывала. Заглянул Брэтт, странно прокомментировав: «На нем можно доплыть до Америки».

Стропила из цельных столетних стволов мореного дуба вызывали стойкое ощущение, что я попала под перевернутый киль старого парусного корабля. И «корабль» мой, как мог, сопротивлялся урагану. Я оказалась права: форточка действительно распахнулась и глухо била в стену, а на полу расплывалось мокрое пятно. Разбухшая мокрая рама наконец поддалась, я щелкнула шпингалетом, и наступила тишина, от которой стало еще неуютнее. Чердак был пуст, за исключением небольшой книжной полки, что темнела чьей-то тенью у каминной трубы. На полке лежали стопки старых газет, стояли коробки.

И именно там, под коробками, я нашла эту самую толстую книгу, какую я когда-либо держала в руках. Переплет кирпичного цвета. Тисненые золотые буквы. Издательство Ward, Lock & Co., London, 1907. Почему прежние хозяева не взяли ее с собой?

С этим грузом спустилась в спальню. Сон улетучился. Тогда я еще не знала, насколько знаменита была эта книга и женщина, которая ее создала. Так, нежданно, я получила в подарок замочную скважину Времени. Хотя и размером с два кирпича.

Как впоследствии выяснилось, викторианскую Англию просто нельзя понять и представить без этой книги! Можно совершенно не сомневаться в том, что именно она и никакая другая лежала рядом с Библией на «нижнем этаже» Даунтонского аббатства и у дворецкого Карсона, и у поварихи Бэрил Патмор. И обращались к ней гораздо чаще, чем к Библии, ибо творение миссис Битон оказалось самой первой и самой успешной книгой по кулинарии и домоводству в Англии.

За пределами Британии о ней, однако, известно незаслуженно мало, доносятся только отголоски.

…Вот, например, такой.

Помните Черепаху Квази с телячьей головой из «Алисы…» Кэрролла и ее знаменитую песню?

Еда вечерняя, любимый Суп морской!

Когда сияешь ты, зеленый и густой, —

Кто не вдохнет, кто не поймет тебя тогда,

Еда вечерняя, блаженная Еда!

Еда вечерняя, блаженная Еда!

При этом в самой книге Кэрролл не дает никакого описания Черепахи Квази, но иллюстратор Тенниел уверенно рисует телячью голову. Почему телячью?

Своевольная фантазия Тенниела? Ничего подобного. И Кэрролл, и Тенниел, и почти каждый британец прекрасно знали рецепт из знаменитого «Управления домохозяйством» миссис Битон. Вот что там значится на странице 149: «Квази-черепаховый суп. Ингредиенты: 1/2 телячьей головы, вода, 2 луковицы, 2 морковки» и так далее…

Напрасно думать, что это просто поваренная книга. Это портрет эпохи в обнаженном виде.

Столетие от победы над Наполеоном и до Первой мировой были веком Британии. Островная страна в Атлантике превратила мир в свою гигантскую, механизированную мастерскую, в которой круглосуточно («не садилось солнце») ходил всеми поршнями промышленно-технологический прогресс.

Итак, пока британские мужчины неполиткорректно воевали и торговали в колониях, строили железные дороги, порты и заводы в саваннах и джунглях, организовывали школы и вакцинацию на далеких островах, исчезали на годы в Африке, собирали флору и фауну для Британского музея там, куда не ступала нога человека, раскапывали, изучали и сохраняли историю в египетских песках, закладывали плантации и алмазные рудники, а также всякими другими способами с необычайной активностью несли свое ужасное и давно уже заклейменное «бремя», британскую женщину ждали иные, не менее важные вызовы.

Социальные лифты носились в богатеющей Британии вниз и вверх с бешеной скоростью. Чаще вверх. Менялось общество. Размывались непреодолимые ранее социальные границы. Сегодняшняя горожанка среднего класса, муж которой приобрел выгодную концессию, допустим, в Южной Африке, могла завтра женить сына на дочери аристократов, хорошо знакомых со вкусом настоящего черепахового супа…

Несоблюдение неписаных законов обеденного приема имело далеко идущие последствия…

И что было делать жительнице какой-нибудь из сонных деревушек, например, Хартфордшира, которая могла оказаться замужем за преуспевающим городским дельцом в Лондоне или Бирмингеме, где от нее требовалось умение организовывать безукоризненные обеденные приемы для деловых партнеров мужа? И все это командуя поварами и прислугой, о которых ее родители и помыслить не могли. И управлять всем этим приходилось, зачастую будучи матерью полдюжины детей (рождаемость в викторианской Британии достигла абсолютного пика, пятеро детей в семье считалось делом обычным).

Традиционно домашнему хозяйству девочек обучали матери и бабушки, но теперь их опыт никак не мог помочь новым хозяйкам жизни. И вот тогда на помощь приходила книга всеведущей миссис Битон, издававшаяся неслыханными тиражами.

Помните, у Кэрролла: «Еда вечерняя, блаженная еда»?

«Ужин — величайшее достижение цивилизации», — торжественно провозглашала миссис Битон главную заповедь своего евангелия. Аристократка, как правило, понятия не имела, какой коридор в ее доме вел на кухню и имелась ли таковая вообще. Всем занимался дворецкий, и еда просто появлялась на столе в нужный час.

Но времена менялись.

Вступительная глава книги The Mistress, где миссис Битон излагает свою концепцию хозяйки британского дома, по стилю напоминает то поэму в прозе, то военно-морской устав, то библейский текст.

Краткое содержание: дом, организованный как хороший корабль, где каждый знает свою обязанность и подотчетен, где царят порядок и чистота, где стол вкусен и красив, это счастливый и цивилизованный дом.

С прислугой надо обходиться твердо, но вежливо. Не повышать голоса. Хозяйка в доме должна постоянно ощущаться всеми, «даже во время ее отсутствия». Она пример для слуг. Если слуги плохи, спрашивать нужно с себя.

И далее практические советы. Как проверять рекомендации и проводить личные интервью при приеме на работу прислуги, гувернанток и учителей. Как правильно проводить осмотр груди нанимаемой кормилицы (шокирующая лексика молочной фермы!). Как диагностировать опасные болезни у детей и как их лечить. Как вести учет финансов. Каким юридическим минимумом должна владеть хозяйка. Дом — это деловое предприятие неслыханной важности и интенсивности — ежечасной, круглосуточной. Ни минуты расслабления и послабления. Если рухнет Дом, рухнет все: семья, страна, империя…

Такова была философия британского среднего класса, занимающего все более центральную социальную позицию в обществе.

Злые (аристократические) языки называли эти амбиции «цивилизацией квази-черепахового супа».

Единственным способом для жены регулярно видеть мужа за домашним обеденным столом, когда у него есть альтернатива обедать в клубе или в ресторане — считала Миссис Битон — это добиваться от своих домашних поваров готовить лучше, чем в клубе или в ресторане.

Конан Дойль, устами одного из своих героев, заявляет: «Миссис Битон — лучшая из домохозяек, и, следовательно, мистер Битон должен быть счастливейшим из мужчин».

Миссис Битон (по имени ее никто не знал) представляли как чопорную несгибаемую леди примерно за пятьдесят, с перманентно stiff upper lip (”жесткая верхняя губа”) и спиной, прямой, как мачта. Капор, из-под которого не выбьется ни единого седого волоска. Наглухо, до подбородка застёгнутое платье. Возможно, уродливая родинка на носу. Несомненно, колючие глаза. Пенсне. Конечно, помнит наизусть все церковные гимны. Наверняка, огромный опыт экономки в больших аристократических домах. Возможно, опыт еще и медицинской сестры. Несомненно, опыт няни. Возможно, она жена (или вдова) дворецкого?

Все ошибались. Автору этого монументального труда, когда она начала его, исполнился двадцать один год, и двадцать четыре, когда она его окончила. И была миссис Битон очаровательной, улыбчивой женщиной по имени Изабелла. Журналисткой из лондонского пригорода Пиннер, у которой не так уж много времени оставалось для кухни, хотя издательство уверяло, что все рецепты из книги, были ею честно опробованы перед публикацией.

Когда внезапно умер ее отец, торговец льняными тканями, Изабеллу с беременной матерью и тремя сестрами ждало обнищание, бездомность и страшный работный дом, если не улица. Но матери посчастливилось. Ей тут же сделал предложение друг покойного мужа, владелец знаменитого ипподрома в Импсоме. Генри Дорлинг тоже был вдовцом с четырьмя детьми. И общих детей у них за годы брака родилось 13 (тринадцать!). Как одна из старших, Изабелла должна была помогать матери управляться с огромным домом, слугами и трехразовым питанием своей гигантской семьи. Более того, на ипподроме собиралось высшее общество, и владелец считал честью принимать аристократических гостей у себя за обедом… Изабелла с таким увлечением занималась кухней и хозяйством, что, когда отчим отправил ее на учебу в Германию, в Хайдельберг, для обучения музыке и языкам, даже там она пропадала в немецких кондитерских! И вернулась с ворохом рецептов. Семья настаивала, чтобы она преподавала музыку, а не пекла пирожные, но именно печь пирожные ей хотелось больше всего.

А потом Изабелле сделал предложение друг детства Сэмюэл Битон, к тому времени талантливый молодой издатель и журналист. Отметим на полях, что это именно он сразу увидел потенциал романа «Хижина дяди Тома» никому не известной тогда американской писательницы Гарриет Бичер-Стоу и заплатил ей неслыханный гонорар в 500 фунтов. Инвестиция окупилась с лихвой, и ко времени женитьбы у Сэмюэла было уже издательство в Лондоне, типография с семнадцатью печатными станками и идея (которую, можно не сомневаться, подсказала ему Изабелла) — издание первого журнала для женщин — Тhe English Women’s Domestic Magazine, «Домашний журнал англичанки», прообраз всех женских журналов до наших дней. Семейный подряд Сэмюэла и Изабеллы имел ошеломляющий успех. Юные супруги купили замечательный большой особняк в пригороде Пиннер, из которого так удобно добираться в Лондон электричкой…

Но тут посыпались несчастья. Умер их первый ребенок. Потом второй. Неудачные инвестиции Сэмюэла (и, как говорят, страсть к игре) заставили его влезть в огромные долги. Дом в Пиннер пришлось продать и переехать в лондонскую квартиру над издательством, где родилось еще двое. После третьих родов Изабелла умерла от горячки. Ей было всего двадцать восемь лет! Сэмюэл после смерти обожаемой Изабеллы повредился рассудком и так и не вышел из психиатрической клиники…

Вот такая невеселая история. Но дело миссис Битон в Британии живет! У нее появилось множество современных последователей, таких как Делия Смит, Найджела Лоусон и др.

А понятия идеальной семьи и идеального во всех отношениях дома тоже давно претерпели переосмысление.

Идеальный дом — там, где оттаивает все твое существо, где можно быть собой и куда так хочется возвращаться из любых странствий.

Книга миссис Битон стоит у меня в кухне на почетном месте, как исторический артефакт, как украшение.

И если мы будем когда-нибудь опять переезжать, пожалуй, верну ее на чердак для тех, кто будет жить под нашей крышей потом.

Замочная скважина Времени, сквозь которую можно подсмотреть Прошлое. Она есть в каждом старом английском доме, которым никто не владелец, но хранитель.

Рим застыл в тяжелом, как августовское марево, недоумении. Привычный, глубоко укоренившийся ужас перед Суллой не рассеивался долго. Ждали страшного подвоха.
Но шло время. Сулла действительно исчез. Ходили слухи, что он то ли в Путеоли, то ли в Африке, где умирает от какой-то жуткой вшивой болезни. Рассказывали, что его тело само порождало полчища вшей, которые пожирали его целиком.
Сверхъестественный ужас перед диктатором был так силен, что и его опустевшей виллы в Риме избегали как зачумленной. Даже потерявшие всю собственность и родных в проскрипциях почему-то не решались на месть. Это трудно было объяснить.
Не сразу римляне заметили, что диктатора нет, а все идет своим чередом.

…Цезарь бежал от Суллы всю жизнь. Бегство перешло в армейскую службу в Вифинии, потом в Киликии. Там он сумел отличиться в битве при Митилинах: с одной лишь кавалерийской декурией вывел из окружения целую когорту и за доблесть получил венок corona vitae, который надевал чаще, чем позволяла скромность, — шевелюра уже тогда начала редеть! Цезарю было прекрасно известно ядовитое заглазное замечание Цицерона, что страсть его к коронам и лавровым венкам есть не что иное, как стремление прикрыть слишком раннюю лысину.
Все это время он бежал от Суллы.
Мать написала ему в Киликию о том, что Сулла ушел от власти. Сам. Опасность миновала, он мог вернуться домой.

...Цезарь очень торопился. Не заезжая в Рим, он направился прямо в Путеоли, где, по некоторым из слухов, умирал от какой-то жуткой болезни Сулла.
Бегство кончилось. Цезарь не мог дать бывшему диктатору умереть, пока не получит главный ответ.
Втайне от всех, готовый к любому отвратительному зрелищу, он направился в Путеоли на встречу с человеком, который когда-то вынес ему смертный приговор.
Сулла, как толстый слизень, обтянутый белой туникой, лежал у накрытого стола на подушках террасы, в тени лозы, что вилась по мертвой сухой оливе. Прибой умиротворенно лизал мрамор террасы (она наклонно уходила в море), стрекотали дельфины. В Риме напрасно уверили себя в возмездии богов. Боги, не знающие справедливости, продолжали благоволить Сулле. Он всего лишь постарел и стал безобразно толст. Багровые пятна растянулись и еще сильнее уродовали его лицо. Но перемена в нем все-таки произошла. Он потерял зловещую гипнотизирующую силу взгляда своих ярко-голубых глаз. Теперь это были глаза счастливого сатира.
— Я знал. Я знал, что ты придешь ко мне. Хотя и не ожидал, что без лаврового венка. Ты, надеюсь, хотя бы на ночь его снимаешь или приноровился?
Сулла противно захихикал и весь его живот заколыхался.
К нему вдруг подбежали мальчик и девочка, совершенно одинаковые: рыжие, с одинаково хитрющими глазами.
— А вот и мои последыши — Фаустус и Фаустина, в честь удачи, которая мне не изменяла никогда! — Он обнял и прижал их к себе. — Ну, признавайтесь, ругается мать? — заговорщически спросил он детей.
— Ругается, — ответил мальчик, и оба лукаво потупились.
— Что говорит?
— Слышали, она сказала своей рабыне, чтобы заперла винный подвал и ключ принесла ей, а то, сказала, скоро допьется господин до того, что дельфины появятся в имплувиуме, — стараясь смешно подражать чужому голосу, ответила девочка.
— Так и говорит? — захохотал бывший диктатор Сулла, хлопнув себя по ляжке. — Ну а вы?
— А мы тебе еще вина принесли! — Девочка достала из-за спины небольшой мех. — Мы хотим дельфинов в имплувиуме, отец!
— Очень хотим. Пожалуйста, — умоляюще подхватил мальчик.
Их нисколько не смутил хохот отца.
Цезарь смотрел на эту сцену в оцепенении.
— Будет вам дельфин! А пока — кто скорее?
Сулла тяжело, с трудом размахнулся и забросил яблоко в слепящую бликами синь. Дети прямо в одежде, с визгом, поднимая брызги, понеслись в воду.
— Сорванцы, научились плавать раньше, чем ходить! — смотря на их возню, с нежной гордостью сказал Сулла и сделал жест радушного хозяина. Низкий стол был уставлен блюдами с колотым льдом, на котором покоились знаменитые путеольские устрицы.
Цезарь даже не взглянул на яства. Не за этим он здесь. Он оставался стоять.
— Ну что же ты? Садись. Ешь. Это лучшие, их выращивают недалеко отсюда. Освежись вином. С Искии, люблю его! — Он сделал большой глоток из дорогой зеленой стеклянной чаши и с отвратительным чавканьем высосал устрицу, зажав ее в толстых пальцах.
Цезарь пришел в себя. Чудовище живо. Чудовище счастливо.
Он стал говорить громко и четко, как в суде.
— Тебя ненавидят и проклинают в Риме вдовы и осиротевшие дети тех, у кого ты отнял все и убил по проскрипциям руками низкой толпы. Тебя проклинают умершие на чужбине, так и не увидевшие перед смертью ни родины, ни близких. Говорят, что после казни трех тысяч мятежных самнитов, которой ты лично руководил, легионерам пришлось выдавать новую обувь и одежду — старая была безнадежно испорчена кровью. Тибр тек кровью и вздувшимися трупами три дня. Во всем должна быть мера. Все, что без меры, уродливо. Если бы тебя поразила страшная болезнь, пожирающая твое тело, как верят в Риме, это был бы естественный итог твоей жизни. Ты сказал когда-то, что ответишь любому за свои деяния. Я пришел спросить с тебя, диктатор Сулла. Бывший диктатор Сулла. Вопросов два. Первый тебе известен: почему ты оставил власть? И второй: почему ты не боишься меня? На что ты надеешься?
Сулла посмотрел на него, как показалось Цезарю, с облегчением и даже радостью.
— Ну вот, наконец. Я тебя ждал. Я всегда знал, где ты от меня скрывался, Гай Юлий, — сказал Сулла серьезно. — Я знал обо всем, что ты делал и как ты жил. Мне так подробно доносили о твоей жизни, что я даже привык к тебе и беспокоился, если долго не было вестей. Я ведь сначала хотел приказать, чтобы тебя прикончили, но потом одумался. Мне стало интересно наблюдать за тобой: у тебя большое будущее, о каком ты можешь услышать только от меня. Я знал, что ты придешь!
Сулла отщипнул от виноградной грозди и продолжал, жуя:
— Тебя не разоружили, потому что как раз тебя я не боюсь. Если ты не понял почему, значит, я тебя переоценивал. Подумай сам. Это ответ на твой второй вопрос. А на первый… Слушай же! Я делал свою работу. Тяжелую, грязную, кровавую. Для Рима. Я сделал свою работу хорошо: Рим сейчас живет спокойно, без мятежей. Враги обезглавлены. Сытые даровым хлебом граждане идут вечерами к своим очагам, и кровь льется на аренах, а не на римских улицах. Для этого нужны были жертвы, и они были принесены. Ты думаешь быть гончаром, не выпачкав рук глиной? Или отрясти оливу, не сломав ни одной ветки?! В таком деле не бывает меры. Садись и слушай!
— Я ненавижу тебя, Сулла, — устало сказал Цезарь и сел на мраморную скамью напротив. Сулла щелкнул пальцами, и из-за дерева появился здоровенный чернокожий раб. Цезарь принял от него наполненную чашу и отметил про себя: безоружен. Значит, Сулла и впрямь его не боялся. Вино вправду оказалось отменным.
— Я знаю, что ненавидишь. Ненавидишь и восхищаешься, и неизвестно, чего больше. Потому, наверное, я и не убил тебя. Какой же актер убивает истинного ценителя и почитателя своего таланта?! Я никого не миловал, только тебя. И пришел ты не для того, чтобы спросить с меня, а чтобы просто спросить, как и тебе стать тем, чем был я, — лучшим диктатором Рима, — усмехнулся тот.
— Почему ты оставил Рим Сенату? Зачем, когда у тебя была власть...?
— Вот! — резко и радостно прервал Сулла. — Ты или это поймешь, или станешь когда-нибудь проклятием Рима и самого себя, если твои мечты осуществятся. Диктатура может быть в Риме только на время, пока не восстановлен порядок и не уничтожены враги. Каждую работу нужно делать хорошо и не бросать на полдороге, иначе все придется переделывать, — он сделал паузу.
Цезарь возразил:
— Разве не мудрее миловать, награждать, привязывать благодарностью, почестями, деньгами?
Сулла захохотал, запрокинув толстую шею и трясясь всем своим огромным телом. Цезарь смотрел на него с отвращением, но Сулла, казалось, особенно упивался именно отвращением Цезаря.
— Я ненавидел всех, кто давал мне деньги, когда я был нищим актером в Субуре! Они делали это, чтобы возвыситься в собственных глазах: смотрите, я достиг того, чтобы давать в долг! Миловать — это то же самое: я достиг того, чтобы даровать жизнь! Это даже еще хуже. Если помилованный чего-то стоит, он будет ненавидеть свою дарованную жизнь, и больше всего — того, кто ему ее оставил! Нет, нельзя никого не миловать, особенно сильных и умных. Сильные и умные никогда верными не бывают. Верность правителю, любая верность — удел зависимых и слабых. Как бы почувствовал ты, если бы я простил тебя и позволил вернуться в Рим?!
— Я никогда бы тебе не поверил. Твое низкое вероломство всем известно.
Сулла посмотрел насмешливо.
— Ты был бы прав. Если бы ты принял мою милость, я разочаровался бы в тебе. Сильно разочаровался. Меня ненавидят, но ты-то должен понимать: все, что я делал, было для Рима. Видишь ли, мальчик мой, я люблю эту нашу проклятую, вонючую, хищную, ничего не прощающую землю, самую великую землю в этом рабском, варварском мире. — Он с неприличным звуком выплюнул виноградные косточки. — Рим — это мятежный, предательский плебс, это грызущие друг другу глотки сенаторы и патриции, это вечная гонка за места консула, претора, прокуратора, эдила! Это состязания серпоколесных колесниц, как на ипподроме Максимус. Еще один круг! Следующий! Ты еще жив! Ты видишь, как твои соперники, что глумились над тобой и унижали тебя, когда ты был слаб, ломают шеи, перевернувшись на страшной скорости, их рассекают серпы, а ты все хлещешь своих коней, ты впереди! И ты уже не можешь остановиться, даже если бы и хотел, это не в твоей власти! — Сулла воодушевился, пятна на лице побагровели сильнее.
Он сделал большой глоток из винной чаши.
Цезарь не перебивал.

— Ты когда-нибудь думал, как это получилось, что мы, небольшая провинция в Лации, с деревянным городом на семи холмах, разрослись до таких размеров и теперь владеем великой Александрией, великими Афинами? С чего это началось? Я скажу с чего: с того, что Брут изгнал последнего царя и установил республику. Откуда все это взялось у нас? Как мы могли сломить отчаянно сопротивлявшиеся нам народы Испании, Африки, Киликии и прочая? Где теперь, например, Греция? Нет ее, а есть нищая римская провинция Ахайя, и покорил ее я. Или Царство египетское, обожествляющее своих царей — живых и сушеных — где их величие? Вассалы Рима, причем самые образцовые! Мы разобьем и Парфию. Я видел парфян, которых привел с собой в Грецию Митридат. Самое грозное — это их золотые и серебряные латы: они слепят солдат. В остальном это толпа, которая разбредается по полю боя, как крикливые бабы по рынку.
— Но их знаменитые колесницы?..
— Ха! Хороши только там, где они могут разогнаться во весь опор. Иначе это стрелы, выпущенные ребенком из плохо натянутого лука! Единственное, о чем жалею: уже не удастся увидеть всю Парфию римской провинцией! Это неизбежно случится, но я этого не увижу. Все бы отдал!..
Цезарь до внутренней дрожи и мурашек на коже сознавал, что это, пожалуй, самый важный разговор в его жизни.
— Ты или поймешь меня, или будешь очень плохим диктатором, Гай Юлий, — сказал Сулла с неожиданной серьезностью, словно прочитав его мысли.
— И в чем, по-твоему, отличие плохого диктатора от хорошего? И есть ли оно?
— А это и есть главная тайна. — Сулла оглянулся по сторонам, шутовски изображая страх и заговорщически подался к нему. — Это очень просто. Хороший диктатор может вовремя уйти. Сделать свою работу настолько хорошо, что можно плюнуть на Рим, бросить его и сидеть в своем поместье в Путеоли, есть устрицы, бросать в море яблоки, пить вино. И если все это сделано правильно, без него в Риме улицы не потекут кровью. Порядок продолжится. Пока есть Сенат, Рим сможет оправиться от любой диктатуры. Даже моей. И будет продолжаться после меня.
Цезарь сделал большой глоток из чаши и сказал резко, пожалуй, слишком нервно:
— Сенат — это бесхребетное и бесформенное сборище честолюбцев, которые только и способны, что на интриги и словесное рукоблудие. Только и умеют, что болтать по нескольку клепсидр в день и вносить сложность и смуту в простые вещи. Если бы такое творилось в армии, мы не выиграли бы ни одного сражения! Сенат не может иметь самостоятельной власти. Она должна принадлежать одному. Почему самое простое так непонятно?!
— Я думал, что ты умнее, потомок Юлиев. — Сулла более раздраженно, чем раньше, отпил из чаши и более безжалостно и шумно высосал устрицу, запрокинув голову. — Ты не так умен, если не понимаешь главного. Как раз Сенат делает Рим тем, что он есть и тем, чем он будет. Его мятежная, вероломная, грязная толпа, что на улицах в тряпье, и та толпа, что в тогах в Сенате, имеет одно свойство: она не способна на абсолютную покорность. Я сам не сразу это понял. А почему? Потому что эта толпа привыкла выбирать, она требует выбора. Ты слышишь меня, Гай Юлий? Это и сделало нас теми, что мы есть, и это отличает римлянина, повелителя мира, от бессловесного стада парфян или египтян, которые не ведают, что такое выбор.
Он замолчал.
—Ублажать толпу, чтобы она сочла тебя достойным должности? А если этот выбор —между плохим и еще худшим?
— Это не играет роли. Дело в принципе. Выбор отличает свободного от раба.
— И у тех, кого ты объявил вне закона, и за кем гналась толпа убийц по твоим проскрипциям, у них тоже был выбор?
— Да, у них был выбор: принять удар и умереть с честью. Или выдавать своих близких за два таланта серебра. Или выдавать своих сообщников в обмен на жизнь предателя. Или не выдавать. Или бежать и скрываться на пиратских островах, как ты. Видишь, сколько я дал им вариантов! — Цезарю хотелось ударить Суллу.
Дети весело махали отцу из воды.
Он помахал им в ответ, лицо его просветлело. Раб налил ему еще вина и подал сыру и фруктов.
— А pomerium, Священная Борозда?! — воскликнул Цезарь, словно внезапно вспомнив. — Скажи, как у тебя, римлянина, хватило святотатства нарушить священную границу Рима, перейти Рубикон и войти в город с вооруженным легионом?!
— Это очевидно. Все правила о том, что священно, что нет, придумали когда-то люди. Те правила, что придуманы так давно, что все уже забыли, когда и почему, считаются более священными. Вот и все. А легионерам я сказал, как подло предал меня Цинна. Негодяй. Нарушил свою клятву не вести против меня враждебных действий, а сам объявил мне смертный приговор in absentia. Ах, как кстати оказалась та молния, что ударила в храм Юпитера почти одновременно с этой изменой! Ах, как он горел, какая удача! Как кстати оказалась эта молния для меня, как кстати! Может быть, старик Юпитер и вправду был на моей стороне... Благодаря той молнии я и жив до сих пор. Мои легионы тогда, у Рубикона, тоже сделали свой выбор. Или думали, что делают свой выбор, — медленно произнося каждое слово, ответил Сулла. — В этом отличие римских легионов от всех остальных армий этого варварского мира. Ну и пообещать им кое-что существенное пришлось, конечно, тоже. Не без этого, — лукаво улыбнулся он.
— О, как ты мудр сейчас, Сулла, как спокоен! А было время — ты мстил и... бросался на всех... как... собака с водобоязнью.
Сулла внимательно уставился на Цезаря. Его тяжелым, навыкате глазам вдруг в это мгновение вернулся тот жутковатый магнетизм. Холодок пробежал у Гая Юлия по спине, несмотря на жару, как тогда, во время их первой встречи.
— Я мстил своим врагам и не жалею об этом. Я жалею о другом. Признаюсь тебе: было время, я изо всех сил пытался сломать хребет Риму. Пытался сделать его испуганным стадом. Дурак...
— Нет, ты преуспел! Тобой в Риме все еще пугают детей.
— Нет, ничего я не добился! Может быть, я понял всю бесплодность своих попыток, когда встретился на улице с одним бессильным, но наглым юнцом с пушком на губе, который должен был наложить в штаны от страха, а он посмел не повиноваться и иронизировать? Может быть... Но я понял однажды, что сделать римлян навсегда покорными воле правителя, превратить римлян в парфян или египтян мне не под силу. Более того, это было бы преступлением, за которое следовало казнить. Главное достижение Рима: как ни дави страхом, сколько ни окрашивай Тибр кровью, в Риме всегда найдется тот, кто не побоится крикнуть даже самому обожествленному, самому великому диктатору: «Соси ...!» Но я понял и то, что чем дольше я буду оставаться у власти, тем больше будет рождаться римских сыновей, знающих только власть диктатора, тем скорее можно будет превратить Рим в безгласное стадо! Тем утром, когда я пришел в Сенат и объявил, что ухожу, я просто особенно ясно осознал, что моя работа окончена. И мне нечего стало бояться — ни за Рим, ни за себя!
— Ты боялся? За Рим? — изумленно спросил Гай Юлий.
— Наконец-то! Ну вот мы и дошли до самого главного! — Сулла с трудом поднялся и, переваливаясь, как жирный гусь, зашагал по мрамору террасы. — Я не просто боялся: я холодел от страха! Чем больше меня боялся Рим, тем больше я набухал страхом сам! — Сулла уже не просто кричал эти слова — он извергал их из себя.
— Ты?
— О да: отравят, подошлют убийцу.
— Сулла боялся смерти! — Цезарь не то засмеялся, не то закашлялся.
— Нет, ты не понял: страшна была не сама моя смерть, а то, что, если я умру слишком рано, начнется хаос: не сознательное, методичное искоренение врагов во имя будущего мира, как делал я, а просто смута и разброд, в которых Рим погибнет! И это будет моей виной, и с этим я уйду к праотцам и там буду держать за это ответ. Потому что не только вся власть, но и вся ответственность лежала на моих плечах, и если бы ты знал, Гай Юлий, как тяжела эта ноша, как ломает она хребет!
— И тогда ты стал делать все, чтобы укрепить, усилить Сенат... — тихо сказал Цезарь, глядя на то, как пинии роняют хвою в море.
— ...И тогда я стал делать все, чтобы постепенно, шаг за шагом слагать с себя эту ношу. А когда все было готово, я отдал власть Сенату. И посмотри на меня: я жив, в моей чаше вино, небо не упало на землю — по-прежнему воют проститутки волчицами в Субуре, раскладывают на Форуме столы менялы, крестьяне жмут масло из олив, легионы несут свет Рима варварам! — Он развел руками, словно актер, принимающий аплодисменты. — Рим по-прежнему велик и обходится без меня! И я могу спокойно, счастливо отправиться к Паромщику с монетой во рту. Самое трудное — вовремя остановиться. Главное — все сделать правильно. Если все сделано правильно, ты наведешь порядок и даже после этого умрешь своей смертью. Это самое трудное. — Он помолчал и добавил очень серьезно: — Вряд ли кому-нибудь удастся превзойти меня: я был самым великим диктатором, какой только когда-либо жил на земле. И когда-либо будет. Я отказался от власти. И выжил. Думаешь, это легко? Попробуй.
В паузу ворвалась веселая возня детей в воде. В самом разгаре была начатая отцом игра: няньки-рабыни внизу, под террасой, бросали им в воду яблоки, а те пытались до них доплыть.
Сулла ничего не замечал и был поглощен своими мыслями:
— Ведь вот какая штука, представь: наступает момент, когда ты видишь толпы людей на Виа Сакра, и Форум заполнен ими! Толпы, покуда хватает глаз! Они несут твои раскрашенные статуи перед триумфаторской колесницей, за нею звенят цепями цари порабощенных народов! Римляне благодарны тебе: даже самый вонючий и оборванный нищий на Авентине, у которого в дыры видны яйца, ощущает себя частью великого целого, более сытым, более... удачливым даже: ему повезло — он родился в великой империи, не варваром, он чувствует и себя обладателем далеких земель, каких никогда не увидит... Толпы благодарны тебе за это чувство и за зрелище, и за далекие земли! Они восторженно повторяют твое имя, как молитву богам!
Сулла видел, как загорались глаза Цезаря от этих слов.
Сулла не зря провел юность среди актеров. Цезарь вдруг воочию увидел улицы, Форум, толпу — все, о чем говорил «багровый диктатор», а тот, слегка опьяневший, продолжал:
— Толпы, толпы, живое море, сколько хватает глаз, приветствуют тебя! И ты знаешь, что все это заслуженно: ты проливал для них кровь, ты бесконечно удачливее, умнее, храбрее, талантливее, сильнее, хитрее других, ты справедливо превознесен! И вот ты в своем лавровом венке и пурпуре плывешь на триумфальной колеснице так высоко над этой толпой! Ты выглядишь как Юпитер, и они видят в тебе Юпитера, и ты уверен, что уже стал Юпитером. Ты взял на себя власть и ответственность и ни с кем не намерен делить ни то, ни другое. Но!.. — Он остановился и воздел к небу толстый палец, усиливая эффект сказанного, этот уродливый толстый сатир. — Но при этом так легко забыть то самое главное, самое проклятое отличие тебя от богов… — Голос его стал горьким и торжественным: — Главное отличие — что ты непременно станешь пищей червей или пеплом над Тибром. Непременно. И это только вопрос времени. И несмотря на все лавровые венки и свиту ликторов, даже знать когда тебе, всемогущему и божественному, не дано! А это может случиться в любую минуту, над этим у тебя тоже никакой власти. И вот ты — хотя и поневоле! — но бросаешь свой безоружный и окруженный «легион» на произвол судьбы. Но это на твоей совести. — Он устало опустился на подушки.
Цезарь вдруг понял, почему Сулла его не боялся.
***
…Сулла умрет на следующую ночь. И когда весть об этом достигнет Рима, все будут в замешательстве, потому что почти все и так считали его мертвым.
Сенат начнет дискуссии, как хоронить Суллу, нужно ли воздавать кровавому диктатору положенные римскому полководцу почести, и если да, то какие. И пока они будут взвешивать все за и против, на Марсово поле под проливным дождем небольшими группами и поодиночке станут стягиваться легионеры-ветераны.
Среди них будет много хромых, безногих, с пустыми рукавами, обезображенных шрамами, кого-то принесут на руках сильные молодые родичи. Постепенно все поле бога войны заполнилось ими, и легионеры выглядели одновременно и жрецами, и принесенными в жертву.
Внезапно послышалась строевая песня, и толпа стала расступаться: на большом деревянном легионерском щите несли огромное, распухшее, почерневшее тело диктатора. Откуда-то ветераны принесли дров и четко, по-военному, как когда-то возводили укрепления против Митридата, сложили высокий погребальный костер. Легионеры не скрывали слез. В голос плакали их подруги и жены.
Цезарь тоже был там, позади толпы, на этом поле, под дождем. Он оказался между истощенным стариком с глубоким шрамом через всю половину лица и опиравшимся на костыли солдатом. Легионер плакал.
— Почему ты плачешь, солдат? — тихо наклонился к нему Цезарь. — Разве ты не слышал о проскрипциях? Разве не слышал, сколько римлян было затравлено, умерло на чужбине и казнено по приказам того, кого сейчас хоронят?
— Я знаю. Но с ним мы дали Риму столько варварских стран! С ним прошла моя молодость, и только тогда мне казалось, что я живу правильно и тоже делаю что-то великое. А теперь я никто.
— Ты глуп, солдат.
— Я знаю, ваша честь, — ответил он, утирая грязным рукавом красные веки.
Другой старик, со шрамом через вытекший глаз, при этих словах яростно плюнул:
— Жаль, что этого пса жгут уже после того, как он сдох! Будь он проклят! — и заковылял прочь.

За мгновение до того, как поднесут факелы к древесине, облитой оливковым маслом из больших амфор, дождь прекратится.
Огонь займется удивительно быстро и мощно: масло хорошее. Над Марсовым полем будет нестись плач: «Прощай, великий Сулла!» — и одновременно: «Будь проклят, мерзкий кровопийца!»
В толпе начнутся драки, поножовщина и давка, в которой погибнет немало людей.
И все это будет продолжаться до тех пор, пока труп окончательно не сгорит.
И только тогда снова польет ливень...
Диктатору Sulla Felix и тогда повезет...
(писано в римской провинции Baetica)

Однажды я проснулась на чердаке большого, гулкого, пока незнакомого дома, построенного во времена Короля-Солнца, или чуть позже, в совершенно незнакомой стране, языка которой почти не знаю. В кухне – огромный очаг, покрытый сажей трех веков, с крюком, на котором подвешивали мясо для жарки.

Холмы вокруг немного напоминают Уэльс.

В деревне Нонард (скорее, хуторе) домов семь-десять, не больше, их архитектура тоже не изменилась за 300-400 лет. Уверенный в себе камень, черепашьи панцири черепицы. Сколько обитателей этого дома, в этих комнатах, впервые наполнили легкие воздухом этой долины, и сколькие в последний раз закрыли здесь глаза! Счастьe наполняет меня, вместе с запахом кофе. Я чувствую свою великую привилегию обитать сегодня в том пространстве, в котором незримо обитают они. Сколько же здесь «памяти стен»: сильные эмоции въедаются в штукатурку!

Я пью кофе и планирую работу на сегодня. В моем нонардском утре нет ничего, кроме долины, наполненной молоком рассветного тумана, далекого мычания коров, петушиного крика и, в промежутках, немного стеснительного стрекота цикад и стона горлиц. Вчера, когда небо выкатило огромный и совершенный лунный диск, в амбарах кричали совы. Есть колодец, с которым связана какая-то жутковатая легенда.

Церковь 16 века постоянно закрыта, но ровно в полдень к ней подходит человек и бьет в колокол. В долине начинают отвечать другие колокола. Традиция началась в те времена, когда часов еще не было. Иногда мне кажется, что часов и сейчас еще нет. Я не слежу ни за временем, ни за новостями.

Только асфальтовая дорога и машины напоминают, что я все же не провалилась через какой-то портал в 17 век.

Откуда же берется это вечное и всегда поражающее меня остротой ощущение сродства с совершенно незнакомыми местами? Не знаю. Это загадка и для меня.

Наверное, этого хутора здесь и вовсе не было (а, может, и был?) когда Абд-ар Рахман перешел с войском Пиренеи, взял Ним, Каркассон, Нарбонну, разбил герцога Аквитании Эда Великого при Бордо и вторгся в эти места, в долину опасной быстрым течением реки Дордонь… Войско Абд-ар Рахмана было небольшим, не более 75 тысяч, иначе пройти узкой пиренейской долиной он бы не смог, но это было хорошее войско, с отличной кавалерией, прибывшей из Египта и северной Африки. На дворе стояла такая же, как сейчас, прозрачная осень 732 года. В ту осень настал черед Франции стать исламским государством, как за 20 лет до этого (на 700 лет!) исламской стала Испания.

Христиане-франки, а также -алеманны, саксы, бургундцы, фризы (тогда еще язычники), нейстрийцы, аквитанцы, итд неустанно воевали между собой. Мавры с легкостью разбивали их отряды и шли дальше, нагруженные золотом, серебром, драгоценной церковной утварью. Эти места были богатыми, земля хорошо родила, процветали ремесла, торговля. Особенно великолепная добыча ждала их в Бордо, который жгли и грабили три дня. Продвижение арабского войска замедлилось: на долгие мили тянулись обозы с награбленной утварью и невольницами.

Поход арабов через Пиренеи мыслился как разведка боем. Генерал- губернатор аль-Андалуза ар-Рахман просто хотел посмотреть, сколько войска нужно для приличной кампании по завоеванию франков. Реальность превзошла самые смелые его ожидания, и губернатор ясно видел, что даже со своим небольшим войском сможет начать колонизацию.

Если бы конница ар Рахмана появилась в моей деревне, они шли бы по вот этой дороге, с юго-запада, которую видно в окно моего чердака. Я могу представить себе ужас местных крестьян, совершенно незащищенных. Странные конники, вооруженные кривыми саблями, непонятная речь, решимость к разрушению. Впрочем, скорее всего, арабы нашли бы деревню опустевшей: селяне ушли бы вот в те леса на холмах и оттуда смотрели, как горят их дома... Мавры не любили лесов и суеверно боялись их.

Сегодня вечером я еду в городок под названием Мартелл. На гербе его – три молота. И пришло самое время рассказать о майордоме Австразии Карле Мартелле (Martellus – «молот»), «спасителе Франции».

Осенью 732 года Карл находился в Париже (небольшой городок на острове Сены, много раз горевший, ничего особенного), когда к нему за помощью прибыл разбитый маврами герцог Аквитании Эд Великий, не особенно рассчитывая на поддержку: Карл с Эдом вечно воевали и терпеть друг друга не могли. Мудрость Мартелла состоит в том, что он верно оценил масштаб опасности.

Защиту христианства Мартелл начал оригинально: с конфискации церковных земель, за что церковники красочно пообещали ему адские котлы, но майордом был слишком увлечен решением первоочередных задач, чтобы обращать на это внимание. Конфискованную у монастырей землю он поделил на наделы -«бенефиты» - и раздал своим воинам. На доход с этих земель каждый воин должен был обеспечить себя всем необходимым для воинской службы (вспомним д’Артаньяна с его ограниченными средствами для приличной экипировки и коня). Конница у франков была хуже арабской (они, как и римляне до них, не использовали стремян, без чего тяжелая конница невозможна), зато пехота у Мартелла была превосходной.

Арабы не представляли, что на обломках совершенно разрушенной Западной Римской империи неожиданно возникла новая сила, с которой приходилось считаться.

У Пуатье они и сошлись: две цивилизации. Арабы - с одной стороны и объединенные силы франков, алеманнов, саксов, гасконцев, бургундцев, фризов, нейстрийцев, аквитанцев, басков и прочая, и прочая стихийно формирующаяся «новая Европа»- с другой.

Францию и христианство спасла жадность.

Лагерь войска ар-Рахмана был огромным. Повозки с добычей, сколько хватало глаз. Поначалу ар-Рахман грамотно провел кавалерийскую атаку. Войско Мартелла стояло насмерть. Мосарабская хроника так повествует о своих врагах: «И в громе сражения люди Севера казались морем, которое невозможно сдвинуть. Твёрдо они стояли, плечом к плечу, выстроившись, как глыба льда; и сильными ударами своих мечей они разили арабов. Собравшись толпой вокруг своего вождя, люди Австразии отражали всё перед собой.»

Так они отступали и наступали больше недели: изучали тактику и численность друг друга.

Изобретательный Мартелл приказал в лесу неподалеку прибить к стволам деревьев железные доспехи. На расстоянии стволы правдоподобно выглядели как целый легион пехоты, поэтому ар-Рахман полагал, что армия франков намного превосходит его экспедиционный корпус, и это внушило ему неуверенность. К тому же, воинам Мартелла спешить было некуда: отлично утепленные волчьими и медвежьими шкурами, они спокойно ждали наступления холодов, а выходцы из северо-африканских пустынь сильно страдали от ранних ночных заморозков. Вообще-то, они должны были перейти через Пиренеи раньше, но ждали, пока «французы» (ни такого народа, ни страны еще не было) соберут урожай, которым можно был бы кормить захватническую армию и лошадей.

Наконец, ар-Рахман двинул конницу в решительное наступление, и все началось хорошо, но Мартелл придумал новую дьявольскую уловку: два небольших отряда обошли арабов с тыла и напали на их лагерь, полный бордосской добычи. Увидев это, мавры развернули коней и поскакали на защиту лагеря, бросив поле боя…Напрасно командиры пытались их остановить. Абд аль-Рахман был убит. Лагерь и добычу арабы защитили, но опустилась ночь, и франки ушли из лагеря, так как ночью никто, конечно, не воевал.

Утром мавры на поле боя не явились. Напрасно ждал их Мартелл у Пуатье. Костры оказались погашены, палатки пусты. Завоевание Европы за пределами Пиренеев арабы больше не предпринимали. Вообще.

Почему – неизвестно.

Ограбленные погорельцы- крестьяне, те, кто остался жив и не угнан в рабство, вышли из лесов, и Карл Мартелл призвал их восстанавливать порушенную жизнь, основав на пепелищах области Лот замечательный город (названный, естественно, Мартеллом).

И они все восстановили. И посадили вокруг знаменитые ореховые рощи, составившие благосостояние этих мест.

В кафе, на главной площади этого города из теплых красных камней, я наслаждаюсь осенним солнцем, вином, копченой уткой с грецкими орехами и опять, как уже бывало в других странах и городах, чувствую свою необъяснимую связь с этом уголком планеты и его историей. Потому что страна, которая поселяется и живет в моем воображении, уже не чужая, уже часть моей жизни, опыта, памяти.

Когда римляне, грузясь на галеры, отплывали с Британских островов после почти 400 лет колониального владычества, с ними отплывала цивилизация—письменность, христианство, идеи библиотек, театров, терапевтических терм, выборного управления, гигиены, и, конечно, язык империи - латынь. И Бежал с родины и Гилдас, монах 6 века, автор первого исторического труда: De Excidio et Conquestu Britanniae (”На Разрушение и Завоевание Британии”).

Англы, саксы и юты были, как пишут, также и климатическими беженцами с побережья Северной Европы: их среду обитания, вследствие глобального потепления 5 века н.э, затопило поднявшееся море, и надо было найти достаточно незатопленной земли. Британия оказалась рядом. Примитивная культура этих германских племен очень сильно отличалась от британской. Они, жители лесов и побережий, боялись каменных строений, не понимали их назначения, не имели ни письменности, ни городов в римском понимании, но были умны, жестоки, заточены на выживание и отлично владели методикой расчищения для себя места под британским солнцем от местных жителей.

Многие цивилизованные бритты бежали от нашествия англов, ютов и саксов через пролив, в Галлию, как и сам Гилдас, основавший здесь аббатство. Эту область стали называть Бретань. Аббатство Сен-Жильдас-де-Руи сохранилось до наших дней. Одним из настоятелей аббатства, кстати, был в 12 веке сам ПЬЕР АБЕЛЯР, читайте его “Историю моих бедствий”, но это уже совсем о другом.)

Цивилизация имеет примеры, когда захватившие землю более развитой культуры, чем их собственная, начинают испытывать ее влияние, словно оно исходит от самой земли и ее каменных руин. Так случилось с арабами Северной Африки, завоевавшими юг древнеримской Испании. Так произошло и с англо-саксами в Британии, которые, века спустя, начали активно восстанавливать и христианство, и древнеримский уровень цивилизации.

Конфликт изнежившейся под защитой Рима цивилизации бриттов напоминает переживаемое нами СЕГОДНЯ. Но лучше послушайте очевидца, который с горечью скрипел гусиным пером по веллуму под грохот зимних штормов в Бретани, где на берегу до сих пор стоит основанный им монастырь. Итак, слово БЕЖЕНЦУ Гилдасу, который никогда больше не увидит родину, на дворе 536-й год нашей эры:

***

“...Остров Британия, расположенный почти на самой южной и западной границе Земли и, как говорят, находящийся на божественных весах, поддерживающих весь мир, простирается с юго-запада к Северному полюсу и имеет восемьсот миль в длину и двести миль в ширину,4 за исключением тех мест, где мысы различных проливов уходят дальше в море. Он окружен океаном, образующим извилистые заливы, и сильно защищен этим обширным и, если можно так сказать, непреодолимым барьером, за исключением южной стороны, где узкое море обеспечивает проход в Балтийскую Галлию. Он богат устьями двух величественных рек, Темзы и Северна, словно двумя рукавами, по которым издавна ввозились иностранные предметы роскоши, а также другими менее значимыми реками. Она славится двадцатью восемью городами и украшена множеством замков со стенами, башнями, хорошо запертыми воротами и домами с грозными зубцами, построенными на высоких холмах и снабженными всеми необходимыми средствами обороны. Ее равнины просторны, холмы живописно расположены и идеально подходят для обработки земли, а горы прекрасно приспособлены для чередования выпаса скота, где цветы разных цветов, потоптанные ногами человека, создают прекрасную картину. Она украшена, подобно избранной невесте, различными драгоценностями, чистыми источниками и многочисленными ручьями, журчащими по белоснежным пескам; прозрачными реками, текущими с нежным журчанием и дарящими сладкий сон тем, кто отдыхает на их берегах, в то время как она орошается многочисленными озерами, из которых льются прохладные потоки освежающей воды.

Этот остров, упрямый и несговорчивый, с момента своего заселения (...) (...)

В конце концов, в ужасающем количестве возникли новые расы тиранов, и остров, всё ещё носивший своё римское название, но отбросивший свои институты и законы, послал к галлам этого озлобленного отпрыска своего собственного поселения Максима с многочисленными последователями и королевскими знаменами, которые он носил без приличия и без законного права, но тираническим образом, среди беспорядков мятежных солдат. Он, скорее хитростью, чем доблестью, привязав к своей власти лжесвидетельством и ложью все соседние города и провинции против римского государства, распространил одно крыло на Испанию, другое на Италию, установил резиденцию своего нечестивого правления в Тревесе и так яростно разжигал восстание против своих законных императоров, что изгнал одного из них из Рима, а других заставил покончить с собой. Полагаясь на эти успешные попытки, он вскоре лишился своей проклятой головы у стен Аквилеи, тогда как прежде он отрубил коронованные головы почти всему миру.

После этого Британия лишилась всех своих солдат и вооруженных отрядов, своих жестоких правителей и цветка своей молодости, который ушел с Максимусом, но так и не вернулся; и, будучи совершенно невежественной в военном искусстве, долгие годы стонала в изумлении под жестокостью двух чужеземных народов – шотландцев с северо-запада и пиктов с севера.

Британцы, нетерпеливо уставшие от нападений шотландцев и пиктов, их враждебности и ужасных притеснений, посылают в Рим послов с письмами, в жалобных выражениях умоляя о помощи вооруженного отряда для их защиты и предлагая верную и готовую покорность власти Рима, если только они изгонят своих вторгшихся врагов. Немедленно отправляется легион, забывший о своем прошлом восстании, и он получает достаточное количество оружия. Переправившись через море и высадившись на берег, они сразу же вступили в ближний бой со своими жестокими врагами и перебили множество из них. Все они были изгнаны за пределы острова, а униженные туземцы освобождены от кровавого рабства, которое их ожидало. По совету своих защитников они построили стену через весь остров от одного моря до другого, которая, будучи укомплектована достаточным количеством войск, могла бы внушать ужас врагам, которых она должна была отразить, и защищать своих друзей, которых она прикрывала. Но эта стена, сделанная из дерна, а не из камня, оказалась бесполезной для этого глупого народа, у которого не было головы, чтобы направлять себя.

Не успел римский легион вернуться домой в радости и триумфе, как их бывшие враги, подобно голодным и хищным волкам, с жадными челюстями бросились на загон, оставшийся без пастуха, и, подгоняемые силой гребцов и порывистым ветром, прорвались через границы и устроили бойню со всех сторон, и, подобно косарам, срезающим спелую пшеницу, растоптали, попирали и захватили всю страну.

И вот снова они посылают просящих послов, с разорванными одеждами и головами, покрытыми пеплом, умоляя о помощи у римлян, и, подобно робким цыплятам, ютящимся под защитными крыльями своих родителей, чтобы их несчастная страна не была полностью уничтожена, и чтобы римское имя, которое теперь было лишь пустым звуком, заполняющим уши, не стало позором даже для далеких народов. По этой причине римляне, движимые состраданием, насколько это возможно для человеческой природы, к рассказам о таких ужасах, посылают, подобно орлам в полете, свои неожиданные отряды конницы по суше и моряков по морю, и, вонзая свои грозные мечи в плечи врагов, косят их, как листья, падающие в назначенное время; И подобно горному потоку, разливающемуся многочисленными ручьями и вырывающемуся из берегов с оглушительным грохотом, с пенящимися гребнями и бурлящими волнами, поднимающимися к звездам, чьими вихревыми течениями наши глаза словно ослеплены, и который одной из своих волн сметает все препятствия на своем пути, так и наши прославленные защитники с силой изгнали отряд наших врагов за море, если кому-либо удавалось ускользнуть от них; ибо именно за эти моря они год за годом увозили добытую ими добычу, и никто не осмеливался им сопротивляться.

Поэтому римляне покинули страну, дав понять, что больше не могут терпеть такие изнурительные походы и не могут позволить, чтобы римские знамена с такой большой и храброй армией истощались на море и на суше в боях против этих невоинственных, грабящих бродяг; но чтобы островитяне, ПРИВЫКНУВ к воинственному ОРУЖИЮ и храбро сражаясь, доблестно защищали свою страну, свое имущество, жен и детей, и, что дороже всего этого, свою свободу и жизни; чтобы они не позволили связывать себе руки за спиной нации, которая, если только они не ослаблены бездельем и ленью, не сильнее их самих, но чтобы они вооружились щитами, мечами и копьями, готовые к полю битвы; И, поскольку они сочли это также выгодным для людей, которых собирались покинуть, они, с помощью несчастных туземцев, построили стену, отличающуюся от прежней, на государственные и частные пожертвования, и по конструкции аналогичную стенам в целом, простирающуюся по прямой линии от моря до моря между несколькими городами, которые, из-за страха перед врагами, были там случайно построены. Затем они дали энергичные советы РОБКИМ ТУЗЕМЦАМ и оставили им образцы для изготовления оружия. Более того, на южном побережье, где стояли их корабли, поскольку существовала некоторая опасение, что варвары могут высадиться на берег, они воздвигли башни через определенные промежутки, с которых открывался вид на море; а затем покинули остров, чтобы никогда не вернуться.”

***

Итак, вторжение англов, саксов и ютов началось.

***

“все колонны Британии были сравнены с землей частыми ударами тарана, все земледельцы были обращены в бегство вместе со своими епископами, священниками и народом, в то время как меч сверкал, а пламя потрескивало вокруг них со всех сторон. Печальное зрелище: посреди улиц лежали обрушившиеся вершины высоких башен, камни высоких стен, святые алтари, фрагменты человеческих тел, покрытые бледными сгустками свернувшейся крови, словно их сжали в прессе;и не имевшие никакой возможности быть похороненными, кроме как в руинах домов или в алых чревах диких зверей и птиц; с благоговением следует говорить об их блаженных душах, если, конечно, многие из них были унесены в то время на небеса святыми ангелами. Виноград, некогда столь прекрасный, настолько испортился и стал горьким, что, по словам пророка, там, где земледелец отвернулся, едва ли можно было увидеть хоть одну виноградину или колос.

(...)

***

Чтобы избежать полного уничтожения, они взяли в руки оружие под руководством Амброзия Аврелиана, скромного человека, который из всего римского народа тогда был единственным, кто случайно остался в живых в этом смутном периоде. Его родители, за свои заслуги удостоенные пурпурной чести, были убиты в этих же сражениях, и теперь его потомки в наши дни, хотя и постыдно отдалившиеся от достоинства своих предков, провоцируют на битву своих жестоких завоевателей и по милости Господа нашего одерживают победу.”

Всех завоевателей поглотила Британия без остатка, все они стали британцами.

Призыв римлян, описанный Гилдасом (благословенна память блистательного писателя, мастерство которого потрясает и пятнадцать веков спустя!), звучит удивительно ЗЛОБОДНЕВНО и перекликается с сегодняшними новостями.

В своей обороне и защите надо надеяться не на условный Рим, а только на себя.

Мне нравится этот памятник. Gildas посреди дикой природы, как символа хаоса и опасности,защита против которых— только его перо. Человек с “чемоданом” беженца.

Читайте древние хроники.

Все уже было.

Кровь ушла в землю. Осталось аббатство. Осталось слово.

В чем самый сильный стратегический просчет в блокировке Ормуза? Мир ВСЕРЬЕЗ начал модернизировать и расконсервировать атомные станции, инвестировать в - и использовать водородную энергию, строить еще больше ветровых фермы на шельфе Атлантики и Балтики, в горных массивах, где дуют постоянные ветра. На несколько порядков улучшились (и продолжают улучшаться) технологии получения, консервирования и передачи этой энергии (что раньше казалось непреодолимой проблемой). Да, есть свои сложности и проблемы, касающиеся утилизации батарей итд. Но продажи электромобилей и гибридов бьют все рекорды... А где спрос, там инвестиции, а где деньги и экзистенциальная необходимость, там решение проблем. В общем, в мире УВИДЕЛИ, что НЕЛЬЗЯ в XXI веке надеяться ни на Ормуз, ни на нефть и газ Америки, а также стран Залива РФии, Ирана и других диктатур. Особенно, когда мозг развивающегося искусственного интеллекта пока так энергозатратен (и эту проблему решат со временем).

В общем, все эти ржавые и не ржавые танкеры, теневые и не-теневые, газовозы, трубы— это тупик.

Они никуда не денутся, третий мир будет использовать их долго, но из энергетического мейстрима они уйдут. Цитату про каменный век и камни все знают.

Трамп НЕИЗМЕРИМО ускорил переход на возобновляемую энергию, это теперь не блажь “зеленых”, а насущная необходимость, бьющая по карману каждого сегодня и сейчас.

А кто больше всех в мире специализируется на выпуске электрических батарей, аккумуляторов, электромобилей, систем солнечных батарей итд?

Китай.

У него в разработке все значимые мировые месторождения цветных металлов (в Африке), которые нужны на такое производство на век вперед.

Так что, пока мыслящие по-стариковски, в реалиях прошлого века, дерутся за каналы поставок ископаемых энергоносителей, шантажируя планету и друг друга, одерживая тактические победы, смысл этого мельтешения уже потерян. Революция в головах совершилась.

Америка не станет великой на старой, “недоброй” торговле нефтью. Ормуз откроют, no осадочек останется. И на Западе, и на Востоке стало ясно практически всем: надо переориентироваться на возобновляемые источники энергии, хватит энергетического шантажа.

Возобновляемыми энергетическими технологиями шантажировать сложно. Им не требуются танкеры, проливы, конвои, трубопроводы итд.

Закат Pax Americana, каким мы его знали, уже очевиден. США, конечно, отпразднуют свои 250-лет потрясающей истории, но перестанут видеться “высоким градом на холме” с Европой как неоспоримой зоной своего влияния. Я не радуюсь. Я с грустью собираю наблюдения и делаю выводы. Мне было понятно и хорошо в Pax Americana, каким он был тогда, когда принес мне свободу.

Нельзя забывать, что сделало нас, слабеньких бесхвостых обезьянок —без когтей, клыков и рогов— доминирующей силой этой планеты — высочайшая способность находить решения, ОСОБЕННО, когда в спину острыми кулачками подталкивает экзистенциальная НЕОБХОДИМОСТЬ. Поэтому если бы Трампа не было, его следовало бы создать (это ирония). Он “разрушит великое царство” —как предсказала пифия царю Крезу—но после него 21 век начнется по-настоящему.

Река под замком Шенонсо быстра, опасна, полна водоворотов, будоражащего шума.

Но если вслушаться, мадам…

***

Когда семилетнего Генриха (мать к тому времени уже умерла) отправляли в заложники к испанскому королю вместо отца, Франциска I, попавшего в плен во время битвы при Павии, то его, вместе с братом, собирали в Амбуазе как на смерть, и одна женщина, фрейлина его бабушки, обняла его и поцеловала.

Отца тяжелоскулый Габсбург отпустил, а Генрих с братом еще четыре долгих года жили в плену Карла V, владельца половины мира, сына безумной Хуаны, дочки Изабеллы Кастильской.

И во время своего плена в вечно ледяном замке у вражеского короля мальчик часто вспоминал обволакивающие тепло и мягкость того объятия и запах ее духов. Это оказалось любовью. Когда он, наконец, вернется домой, то (судя по их переписке) с 15-ти лет станет любовником 35-летней Дианы де Пуатье, уже вдовы.

Диана полностью оправдывала свое имя богини охоты: была прекрасной наездницей, владела шпагой, плавала в холодных реках и, как рассказывали, использовала настойку на расплавленном золоте для поддержания молодости и красоты. По свидетельствам современников, в 50 лет она выглядела на 30.

Это была странная смесь материнской/сыновней/плотской любви. Более того, когда после смерти короля-отца, а потом и короля-брата, Генрих, семнадцатилетним, взойдет на французский престол, Диана, умнейшая и образованнейшая из женщин, поможет ему разобраться во многих сложностях управления страной. Когда умер ее муж (он был на 37 лет ее старше), Диана проявила себя таким экспертом в области финансов, сделав рентабельными все свои убыточные при муже поместья, что остолбенел даже король Франциск и оставил за ней право управлять самой своими владениями, без опекунства мужчины, по законам тех времен.

Оба прекрасно знали, что не могут вступить в законный брак. Диана одобрила выбор королевской невесты. Ею стала племянница папы Римского, бесцветная девочка маленького роста и хрупкого сложения, с глазами немного навыкате (фамильное) и очень красивыми руками — Катерина Медичи, из угасающего к тому времени флорентийского рода правителей-банкиров, впоследствии самая незабываемая и проклинаемая королева Франции, но это уже другая история! Папа обещал за ней очень большое приданое, но выплатить его не успеет: умрет, а его преемник извлекать такую сумму из ватиканских сундуков откажется, поэтому король Франциск, отец жениха, будет сетовать в частной беседе, что его обманули, и невеста оказалась не только не-голубой крови, но и «голой и босой».

В общем, для 14-летней девочки замужество (в 1633-м году) ничего хорошего не сулило с самого начала. Мало того, по законам того времени, Франциск I присутствовал в спальне молодых до тех пор, пока брак не был… консумирован —дело государственной важности—и вышел из спальни довольный, заметив ожидающим у двери придворным: «Оба показали доблесть на турнире».

Если кто-то, (а особенно отец Генриха, Франциск) был почти уверен, что, по всем законам природы и бытия, юная итальянка победит привязанность Генриха к 47–летней Диане, они ошиблись. Обожание Генриха продолжается. Диана попадает в опалу и удаляется в свое поместье. К огромному неудовольствию Франциска, Генрих следует за ней и открыто поселяется у любимой. После смерти отца в 1547-м, первое, что делает новый король, дарит Диане самый живописный замок Франции. А что же Катерина? Ей было просто предложено там жить. И началось это странное существование втроем. И конкуренция. Но не надо представлять себе какое-то стервозное соперничество: Диана была для этого слишком мудра и великодушна (как благородный победитель), сама много пережила в браке и, пожалуй, часто жалела несчастливую девочку. Хотя хозяйкой замка, положения (и Франции?), несомненно, была она.

Диана разбила великолепный партерный сад с одной стороны шато, Катерина сделала это с другой, и обе гуляли по разным садам, раскланиваясь друг другу издали. Набор фрейлин у каждой тоже был свой. Однако, когда Генриха отвлекали дела, а ветер слишком громко завывал в каминных трубах, а зимний замок над ледяной и темной Шер был слишком печален, обе усаживались у ревущего пламенем огромного камина в нижнем зале, пили вино и разговаривали… Ведь Катерина тоже рано потеряла мать, та умерла в Амбуазе сразу после родов, от чумы или, как сплетничали, от сифилиса, которым ее заразил муж.

Король большую часть времени проводил с Дианой, в том числе за обсуждением государственных дел и политики (она, по сути, была его госсекретарем) и посещал спальню законной жены только когда Диана мягко напоминала ему о необходимости сохранения династии Валуа.

Катерина не сможет иметь детей почти одиннадцать лет, и это станет источником самых страшных ее страданий. Начнутся разговоры о разводе: Франция не может оставаться без наследника. К тому времени Генрих, возможно, в виде эксперимента, прижил детей от других любовниц, чем доказано было: проблема в ней. Катерина использовала помощь всех врачей и шарлатанов — безуспешно. Не раз и не два она будет смотреть вот с этой, с нижней галереи замка на быструю реку и думать, что не лучше ли…

Пока, наконец, в том числе и усилиями Дианы, не нашелся хирург, который что-то где-то исправил (история умалчивает, что именно), и, наконец, в 1544-м году —беременна! Мало того- сразу мальчик, наследник престола, названный Франциск!

Но детская смертность в XVI веке неимоверно высока, и Катерина, обретшая теперь одно неоспоримое преимущество над Дианой, рожает теперь каждый год. Она родит четверых (болезненных) сыновей и шесть дочерей.

Однако, будущее династии Валуа только кажется обеспеченным на века вперед.

Последняя беременность Катерины — роковая, двойней. Роды - чудовищные. Одной из близнецов придется прямо в матке ампутировать конечности, чтобы спасти мать и вторую девочку (которая проживет всего несколько недель). Катерина, чудом выжившая, будет очень долго приходить в себя. Главной ее самоотверженной сиделкой станет Диана, которая будет ухаживать за больной как мать, лучше матери.

Врач почтительно и убежденно сообщит Ее величеству, что если она забеременеет опять, это верная смерть. Поэтому всякие визиты Генриха в ее спальню прекращаются с этого времени совершенно, а вскоре и вовсе случится беда. Она придет в образе капитана королевской шотландской гвардии Гэбриела Монтгомери.

В Париже будут шумно праздновать два замечательных повода: Като-Камбрезийский мир с Габсбургами, скрепленный в брачной постели дочерью Генриха и Катерины, и королем Испании Филипом II (да-да, тем самым, который соберет Армаду на вторжение в Англию). Ограничься при этом участники просто пиром, или театральным представлением, фейерверками, там, все бы было хорошо. Но Генрих культивировал свой образ как бесстрашного средневекового рыцаря и паладина, а Дианы- своей Прекрасной Дамы. Концепция уже устаревшая, как это гениально опишет Сервантес, но близкая генрихову сердцу.

И вот, король привязывает на копье цвета своей Дамы (черный и белый), ей он посвящает поединок: (Катерина внешне давно смирилась, что статус Прекрасной Дамы- не у нее, она всего лишь жена и инкубатор наследников)

И вот, король привычно опускает забрало и ланс.

Он очень опытен в турнирах и отлично знает, что делает.

…Во время первой сшибки у барьера, ланс шотландца едва не выбросил его из седла. Монтгомери оказался неожиданно искусным бойцом. Лучшим, чем сам король Франции? Генрих потребовал реванша на глазах у всех. Капитан, естественно, не мог отказаться.

…Следующая сшибка сносит Генриху шлем, и острые обломки копья вонзаются в лицо, в голову и… в глаз, почти до самого мозга.

Он выживет.

Он проживет еще какое-то время, пока его не убьет заражение крови.

Сразу после ранения его перенесут в спальню, и Диане будет приказано даже не приближаться к двери.

Диана все поймет.

Она навсегда оставит прекрасный замок Шенонсо и там — все свое невозвратное прошлое. “Подлинная королева Франции”, герцогиня Валентинуа, самая сильная, пожизненная любовь короля Генриха II, Диана де Пуатье, умрет в 67 лет, забытой, и, как поговаривали, от передозировки расплавленного золота в своем “напитке молодости”, который совершенно перестал помогать...

У красавиц старость отнимает больше.

Начинается время Катерины и очередная страшная эпоха Европы —Континента Бесконечных Войн.

***

Темна вода под замком Шенонсо.

Река быстра, опасна, полна водоворотов, будоражащего шума…

Но если вслушаться, мадам…

Иранская война положила конец политической концепции “Запада”, каким мы его знали. Это теперь Америка vs Канада, Англия, Франция, Германия, Польша, Украина, Северная Европа, Восточная Европа, Южная Европа, Венгрия, Словакия. Все они будут индивидуально заниматься своей обороной и интересами и формировать ситуативные военные союзы по общим интересам и общей степени опасности.

“Расцепление” с США началось, как и заказывали в Мюнхене.

Распалась и общность, на которую Черчилль возлагал после войны такие надежды, называя “содружеством англоязычного мира”, как цивилизации самых древних парламентских традиций. Хорошо, что он не дожил.

В сфере военных технологий и других, в том числе гуманитарных, связей еще будет какое-то время работать инерция, в том числе бюрократическая, экономические связи останутся, но в политическом и военном смысле уже ясно: ни Америка не может рассчитывать на безусловное повиновение Европы и безусловную поддержку, ни Европа (даже в меньшей степени!) — на американскую.

Что ослабит и США, и Европу, на радость всем анти-западным силам.

И что непременно эти силы попытаются использовать.

Многополярный мир образца до-1648 года (Вестфальский мир).

США были неизбывно мудры в течение 80 лет, удерживая Европу от фрагментарности и неизбежных войн, включая ядерную, создавая и для себя возможности торговли с самыми платежеспособными рынками. Европа была в течение 80 лет американской сферой влияния, интересов, в том числе оборонных (без европейских баз, как выяснилось, сложно воевать в других частях света), самых сильных культурных и мировоззренческих связей и общего цивилизационного понимания, которые оказались сильнее коммунизма, 70 лет кошмарившего планету.

Все это кончилось.

“Многополярный мир”, о чем мечтали Путин и Си.

Получите и распишитесь.

“Коллективного Запада” больше нет. Трансатлантической общности больше нет.

Это не приговор. Это новый этап. Трансатлантический разъем. Возможно, временный. Все временно в природе вещей. Ну, ведь было время, когда Америка воевала с Европой. Англичане даже Белый Дом сожгли в 1814 году.

Когда Трампа в Белом Доме сменит подлинный изоляционист Вэнс, процесс “размычки” получит свое окончательное завершение.

Это ясно в Европе уже практически всем.

Только общая огромная беда (храни от этого небо) возможно опять когда-нибудь объединит Запад.

— Это ты все здесь покрасил? Лучше стало, посветлее. И холодильник новый, и стол. Мамка на работе? А ты почему дома? У тебя отгул?

Ему показалось, что она стала будто картавить.

— Отпросился… Ты мне скажи, платье на тебе чье? — повторил Николай и неожиданная ярость от того, что Луша вот сидит и ест, как ни в чем не бывало, поднималась внутри горячей волной.

— Чье платье, я спросил?!

Забыв о недавней боли, ударил кулаком по хлипкому откидному столику. Тарелки с ложками с грохотом полетели на пол. Скоба сорвалась, столик скрипнул и повис, как перебитая рука.

— Ах ты черт!

Луша вздрогнула, замерла и уставилась на отца с удивлением, но без испуга.

Одна тарелка, ударившись о стену, разбилась, вторая ухнула вниз, к ноге Луши, и раскололась ровно пополам, без осколков, чистыми и ровными краями. (полный текст в записи)

В Николае поднималась злость. На Таньку. На доктора. На Таньку. Надоело. Как же это все надоело!

За лето он стал своим в психушке, весь отпуск здесь провел. Oтопительный котел помог перебрать к зиме. Если что починить, подладить — к нему шли, как к завхозу. Доктор Мунк распорядился, чтобы в столовке его кормили. И кормили — пресно, но сытно. Все лучше, чем дома одному. У него и белый халат уже тут свой был, как у санитаров. Санитарам помогал с буйными. Ночевал в каптерке подсобных рабочих, на кушетке. И Татьяна туда к нему ходила. Все на лад и пошло. Весь отпуск любились они и в каптерке, и под елками в леске на территории. Комары ему весь зад изгрызли, а все равно хорошо-то как, и вот теперь — ведь перед самой выпиской! — набрала таблеток и отравилась! В реанимацию увезли, в городскую.

Разговор с доктором происходил у окна в конце коридора.

Мунк сосредоточенно смотрел в окно на темно-золотое буйство с прозеленью хвои, руки в карманах халата.

Как сказать человеку, что ни один суд не наказал бы Татьяну страшнее, чем наказала собственная психика, и что срока этому наказанию нет?

— С диагнозом Татьяны Владимировны, Николай Владимирович, «все хорошо» быть не может. Только временное улучшение. Осень такие больные обычно чувствуют обостренно. Травма, пережитая Татьяной…

— Да какая там травма! Живет здесь как у Христа за пазухой. Осень ей плоха! Дурь одна! Ну и пошла к черту.

Он ударил кулаком по подоконнику.

— И еще. Татьяна Николаевна беременна. Была. На ранних сроках. Повторная попытка самоубийства, возможно, связана с этим.

Николай оглушенно молчал.

Смерть — самое важное событие в биографии. Сознательный Итог важнее бессознательного Начала.

— Мама умирает, — сказал мне по телефону Данни, сводный брат мужа.

Я заплакала и вернулась в 1991 год.

Нам с Брэттом в тот год удалось встретиться и почти моментально ощутить родство душ.

Первое лето в Лондоне, полное сомнений, внутренних метаний и необходимости принять самое главное решение.

Бывшая танцовщица Ковент-Гардена («Моя биологическая мать», — как пошутил Брэтт, представляя нас друг другу) обрушилась на меня со всей энергией стареющей примадонны, завидевшей молодую конкурентку. Я молчала. Мне тогда остро не хватало английских слов. Впрочем, оставались слезы как способ невербальной коммуникации, но они не могли передать всего многообразного спектра эмоций.

Будучи трезвой, она двигалась с завораживающей грацией, обладала актерской дикцией красивого, хипловатого голоса и безукоризненным богемным чувством стиля. Однако, напившись в местном пабе, превращалась в небольшого дракона, испепеляя окружающих нечленораздельными оскорблениями, виня за свою погубленную карьеру всех и вся, включая своих давно покойных родителей, пока не падала где-нибудь и не засыпала. Впрочем, перед тем, как Брэтту вернуться с работы, она уже достаточно протрезвлялась, чтобы подняться и благообразно удалиться в свою спальню, поэтому я была эксклюзивным зрителем этих сцен. И так каждый день.

Наконец, после очередной сессии пьяных тирад, смысл которых сводился к «понаехали», я решила вернуться домой: у меня был билет в Шереметьево с открытой датой.

Что ж, все начиналось хорошо, но кончилось плохо. Уехав от одного измучившего меня пьяницы я не готова была терпеть другую. Лучше сделать это сейчас, пока наше притяжение с Брэттом не стало слишком непреодолимым. Дождавшись, когда «маленький дракон» уснул, я забрала дочку из школы, вызвала такси и спускалась с чемоданом по лестнице.

—Куда мы едем?

—Домой.

— Я не хочу! Мы больше никогда-никогда Брэтта не увидим, да? Да, не увидим! — горько заплакала дочка. Она уже полюбила здешнюю школу.

Когда я находилась на последней ступеньке лестницы, в двери повернулся ключ. В дверном проеме возник… Брэтт. Вошел, объясняя, что в офисе зависли компьютеры, и их отпустили раньше.

Увидел меня с чемоданом. Заплаканную дочку.

— Что происходит?!

Молча бросился вверх по лестнице.

Умиротворенный «дракон» уже мирно спал на ковре с широко открытым ртом.

— Опять за старое! А ведь так клялась, так обещала… Стой здесь. Пожалуйста, никуда не исчезай.

И кому-то позвонил.

Так в мою жизнь вошла эта женщина.

Судьбе, видимо, надоели мои колебания, и она взяла принятие решения в свои твердые маленькие руки. Если бы в тот день я успела улететь (дома меня ждали аспирантура, уже захватившая меня диссертация, преподавание), это была бы совсем другая жизнь.

Однако случилось так, как случилось. Мы подъехали к небольшому высокому викторианскому дому, утопающему в розовых кустах. Дверь открыла женщина лет шестидесяти похожая на родную сестру и мисс Марпл, и английской королевы. Попросив называть себя «тетушка Луиза», она, не задавая никаких вопросов, принесла в гостиную чай с печеньями.

— Я так и знала, что рано или поздно это случится. Эта женщина не остановится, пока не разрушит себя. Конечно, живите сколько нужно. Две комнаты наверху пустуют.

Тут я и узнала все.

— Когда мать ограничили в родительских правах, мне было одиннадцать. С этих лет меня воспитала она, моя foster mother. Вместе с трeмя своими сыновьями. Вот их фото, видишь? Здесь мы и росли. Я очень дружил с ее покойным мужем, ирландцем, бывшим военным летчиком, он научил меня играть в шахматы.

Постепенно, по небольшим деталям, я начинала понимать, каким адом было детство самого родного мне теперь человека. И как в этом доме с зелеными рамами, большим камином и скрипучими старыми лестницами, он когда-то обрел защиту. И поэтому бежал сюда опять.

Для меня тетушка Луиза и ее дом стали олицетворением Англии. Они действительно похожи. Англии, которая без патетики и лишних слов проявила ко мне свое сдержанное и очень действенное добро в трудную минуту. Я обрела друга.

Тетушка Луиза — дочь фермера из Норфолка, работала военной, а потом и гражданской медсестрой, и я жалею, что не записывала ее бесценные рассказы о военном Лондоне, о бомбардировках, о карточках. Многое из этого стал для меня открытием (в СССР нас не учили, как Британия выносила тяготы войны от первого до последнего дня).

Был июль 1991-го. Страна, которую я оставила за бортом самолета, исчезла, как только я сошла по трапу на эту землю. Ее не было нигде. Ни на экранах телевизора, ни в газетах, ни в книгах. Ни в мыслях, ни в опыте окружающих меня людей. В одном книжном развале нашла старую книжку на английском о принцессе Анастасии, которая якобы спаслась от большевиков. Это все. Шло последнее лето моей ностальгии.

Мы сидели с тетушкой Луизой (седые волосы всегда безукоризненно уложены!) в маленьком, уютно заросшем саду северного Лондона, у пруда с золотыми рыбками, пили чай, дочка играла с кошкой Сюзи. Мой английский улучшался не по дням, а по часам. Я не могла наслушаться ее рассказов. Они отвлекали меня от реальности: наша семья из трех человек уже собиралась разрастись до четырех (тетушка Луиза, к своему абсолютному восторгу, узнала об этом первой!) — но крыши над головой у нас пока не было. Спасало ни на чем не основанное ощущение, что все как-то образуется. Я все больше влюблялась в Лондон.

— Однажды в наш госпиталь привезли молодого нациста, сбитого летчика. В сознании. Я делала ему перевязку, подняла голову, а он плюнул мне в лицо. И прошипел что-то. И такая ненависть была в его глазах, такая ненависть. Мы с мужем объездили на автобусе пол-Европы: даже в Норвегии были, и в Венгрии, и в Австрии, а вот в Германию поехать так и не смогли… Не смогли — и все.

Она учила меня готовить по-английски и пришла в абсолютный восторг, когда я продемонстрировала, что могу превратить в несколько блюд одну-единственную курицу:

— Так мы делали во время войны.

Всегда безукоризненно одетая, сдержанно-приветливая, однажды—мы смотрели по телевизору какой-то старый черно-белый фильм—она вдруг вскочила и выбежала вон. Из спальни донеслись приглушенные рыдания.

Через несколько минут вернулась с покрасневшими глазами, смущенно-виновато поправляя волосы, которые и без того были в полном порядке.

— Извини, пожалуйста.

И рассказала, как встретила Джона во время войны.

—Вот он, на фото, в своей летной форме (со стены уверенно смотрел красавец, похожий на молодого лорда Маунтбаттена). Был из Северной Ирландии, протестант. Хорошо, что мы решили остаться в Лондоне, в безопасности. Купили вот этот дом, за четыре тысячи фунтов. Здесь я родила всех троих сыновей, в нашей спальне. Всегда это начиналось вечером. Мы с мужем ужинали, он вызывал акушерку, и к утру уже получали прибавление.

Совершенно спокойная, она уже улыбалась воспоминанию.

Младшего своего, рыжего компьютерного гения, Данни, похожего на нее как две капли воды, тетушка Луиза особенно любила. Это он мне и позвонил, сообщив печальную весть.

Средний сын тетушки Луи, фермер, умер от рака, как и отец, два года назад. Старший, учитель математики, жил на побережье Ла-Манша. Оба остались бездетны, а тетушка Луиза страстно хотела внуков.

И ведь именно младший все-таки дал ей внучку первую и единственную.

Страстно увлекшись сальсой, Данни поехал на Кубу с танцевальным клубом и привез оттуда прелестную, как черная пантера, невесту Анну-Марию. Тетушка Луиза выглядела на их свадьбе совершенно счастливой и, ненавязчиво, начала учить невестку английскому, как когда-то и меня. Метафора Британии — свекрови с иностранками-невестками? Мы с Анной-Марией сразу поняли друг друга, имея в анамнезе советский и кубинский социализм, подружились и вскоре уже вместе танцевали сальсу.

Каждый год мы получали от тетушки Луизы рождественскую открытку. Твердый почерк. По телефону голос ее звучал надтреснуто, но бодро. Она благодарила нас за подарок — рождественские пуансеттии и корзинку с ее любимыми сырами.

И вот две недели спустя, когда мы вернулись из поездки по Испании, этот звонок…

…— Если вы хотели бы повидать маму, прежде чем… перед тем, как… поторопитесь, — сказал Данни вчера совершенно упавшим голосом. — У нее собирается вода в легких. От больницы мама наотрез отказалась. Сказала, что хочет… чтобы это случилось дома.

Мы тут же прыгнули в машину.

В кресле сидела иссохшая тень тетушки Луизы, и только глаза —умные, живые — смотрели в камин, словно там показывали нечто видимое только ей. Было жарко натоплено, в доме чисто, рядом с ней, на столе — чай, лекарства. Медленно переведя на нас взгляд, она улыбнулась. Улыбка была ее, прежней.

— Вода прибывает, помпы не успевают ее откачивать. Я тону, как корабль, — пошутила она.

Она помнила всех и обо всех с интересом (хотя и с трудом) расспрашивала. Черная кошка Сюзи (всех ее кошек так звали) терлась о наши ноги.

— Моя Сюзи обогнала меня в кошачьих годах, — опять пошутила тетушка Луиза. — Ей пятнадцать лет, а у кошек каждый год идет за восемь. Пятнадцать умножаем на восемь.

Мы задумались.

Она улыбнулась и быстро ответила:

— Ей сто двадцать, а мне всего лишь девяносто семь в мой следующий день рождения.

Она родилась в 1922-м. В межвоенье.

Насколько же иным был тогда мир. Меня всегда удивляло, с какой мудростью, которую никак не назовешь покорностью, без сварливой ностальгии по «старым, добрым временам», принимала тетушка Луиза изменения своего Лондона, в котором все больше становилось иностранцев, и убыстрялся ритм жизни, вкатившейся в XXI век.

Мы заварили чаю. Этот вечный английский напиток, сопровождающий каждое рождение и смерть, нарезали принесенный торт и стали вспоминать то мое незабываемое лето 1991-го.

Говорить тетушке Луизе было все труднее. С минуты на минуту должны были прийти Данни с Анной-Марией и помощницы по уходу.

Я обняла эту родную уже женщину и сказала, как благодарна ей за все. Хотела сказать что-то еще, но слезы душили, а вот их показывать было нельзя ни в коем случае. И я сдержалась, и даже получилось улыбнуться. Все-таки за тридцать два года можно, можно стать почти англичанкой. Тетушка обняла меня в ответ.

— Как хорошо, что вы пришли. Я прожила хорошую жизнь в этом доме. Долгую и хорошую жизнь. Don’t worry, I am completely ready (Не переживайте, я совершенно готова).

Брэтт, совершенно не зная, куда себя деть, тоже сбивчиво говорил какие-то ободряющие слова.

И мы пошли к выходу по узкому коридору, в конце которого, перед самой дверью, я оглянулась.

Тетушка Луиза не отрываясь смотрела в камин. Рядом, у ног, сидела ее старая кошка Сюзи и тоже смотрела в камин не отрываясь, словно обе видели там нечто, уже не видимое нам.

— Доброе утро, дети мои! — громко сказала она. — Повторяйте за мной: «Доб-ро-е ут-ро!» Нет, я не сошла с ума, хотя это было бы объяснимо. Я знаю, что вы еще не умеете говорить и даже понимать, что значат эти слова. Но все равно, пока жива, я буду говорить это вам каждый день. И даже после того, как вас отсюда увезут, ваши маленькие головки сами по себе сохранят далекую память, что кто-то когда-то каждый день говорил вам «доброе утро» и перед сном вы слушали прекрасные слова. И вас уже труднее будет сделать компрачикосами. И скотами. Человеческая цивилизация, дети мои, началась именно с таких мелочей. И вот еще, это очень важно. Знаете, дети, а я ведь наконец поняла, что три ведьмы и есть важнейшие героини «Макбета». А почему? Потому что напоминают: у зла существует предел, за которым неотвратимо возмездие. «Бирнамский лес пойдет на Дунсинан»!

Анастасия актерски рубанула рукой, потревожив пылинки в солнечном луче.

— Даже если с точки зрения нашего человеческого опыта и логики возмездие кажется невозможным, — она утерла выступившие слезы, — невозможное все равно — р-раз! — и происходит, когда зло переходит последнюю границу. Я плачу от радости, дорогие дети. Как же я, глупая, могла забыть! Ведь это уже бывало. И Шекспир, и «мене, мене, текел, упарсин». Как же я забыла? Аглая неправа. Зло не самоуничтожается ни с того ни с сего, а обрушивается, когда переходит свою последнюю границу, когда накапливается критическая масса правильно воспитанных людей, которые не могут, не желают больше его выносить. Надо только дожить. И вы доживете и все сможете. Я плачу, дети мои, но это слезы радости. Поэтому — доброе утро! Пусть здесь это звучит как издевательство. Но даже такая мелочь приближает неминуемый крах этого проклятого места! Не я, но вы еще увидите: пойдет, пойдет Бирнамский лес, потому что обречен Дунсинан, преступивший последнюю черту. Обречен, хотя и сам об этом еще не знает. — Анастасия Борисовна улыбалась сквозь слезы. — И поэтому нечего плакать. Доб-рое ут-ро, дети. Доброе утро. Доброе. Ничего, вы научитесь это говорить, вы всему научитесь…И все сумеете.

Она вытерла слезы, потянула носом воздух и засмеялась:

— Так, доброе утро — и менять подгузники! Начинаем с Коленьки. (полный текст в записи)

Она тоже пошла с ними, хотя и Аглая, и Ханна просили ее остаться. Стараясь не охать от боли в спине, Анастасия тоже копала наравне со всеми, пока на третьей могилке не сдалась. Села на землю, подстелив под себя слишком длинный, не по размеру ватник, и сосредоточенно связывала артритными пальцами в букетики желто-белые цветы.

Безвидная пустая зимняя степь всегда в это время оживала детски-глазастыми этими цветами. От вида их Ханне в первую лагерную весну хотелось биться головой о стену от обиды, горечи и острого осознания, что еще четырнадцать лет невозвратной и необратимой жизни, несметные пять тысяч сто десять дней — среди уродства саманных бараков, колючей проволоки и чужих изможденных людей на краю света. «Синдром первых тюльпанов» — такой термин придумала Аглая, объясняя, что у женщин биологически сильнее развито чувство бесплодно растрачиваемого жизненного времени. Им страдают особенно остро в первую лагерную весну. Иногда целые бараки по вечерам, после работ, ни с того ни с сего охватывала истерика. Женщины как древние вавилонские плакальщицы вдруг начинали выкрикивать имена детей, мужей, вырывали себе волосы, расцарапывали лицо и руки. Потом все это сливалось в один неразличимый рев скорби.

Ханна больше не искала объяснения, почему для построения социализма все эти тысячи и тысячи молодых, красивых, умных, образованных, способных рожать и растить детей женщин государство сочло необходимым выбросить в голую степь на десять, пятнадцать, двадцать лет и обрекло на истязание женскую природу.

Истерики прекращали охранники. Выгоняли из бараков, окатывали из ведер ледяной водой.

Сейчас Ханна привыкла. Ко всему привыкла.

Почему я удивилась?

Потому что ВНЕШНЯЯ жизнь Иоганна Себастьяна, благочестивого немца 18 столетия, не изобилует головокружительными поворотами сюжета. Родился в семье, где на протяжении двух веков рождались музыканты, иногда-пекари. Осиротел в 9 лет. Пошел по стопам отца и старшего брата. Был дважды счастливо женат, произвёл на свет 20 детей, из которые выжило девятеро. Убежденный протестант. За пределы страны не выезжал. Ослеп к концу жизни после неудачных попыток одного английского врача восстановить ему зрение. Преподавал детям. Играл на органе в приходских церквях. Ссорился с городскими властями. Был постоянно вынужден кормить многочисленную семью. Писал полифоническую музыку. Был придворным музыкантом. За то, что без разрешения герцога Веймарского перешел на службу князя Леопольда, был на 4 недели посажен в тюрьму (где, по легенде, и написал «Хорошо темперированный клавир»), но потом отпущен. Давал симфонические концерты в кофейне Циммермана. Умер в Лейпциге шестидесятипятилетним, хотя и не оцененным до конца современниками, занятыми Силезскими войнами, но уважаемым, окруженным любящей семьей и в своей постели. Оказался на столетие забыт, хотя и исполнялся в тесном кругу музыкантов. Возвращен миру композитором Мендельсоном. Вот и все. Ничего особенно «вулканического», что могло бы приковать внимание современного лондонского зрителя, тем более в нашу накаленную эпоху, а ведь театр – искусство, где индивидуальные эмоции становятся коллективными в процессе действа и для этого обязательно должны быть созвучны зрителю, сегодня вечером занявшему свое место согласно купленным билетам. Что нам до жизни Баха? Может быть, задача – просто отвлечь и развлечь?

За последние пять лет (послековидных, сильнее всего ударивших по театрам) отвыкла к такой красоты и тщательности костюмов и декораций (Роберт Джонс). И «вулканический», гениальный Брайан Кокс (Brian Cox) в роли Баха.

Ничего “экспериментального”, когда старого Баха, например, играет маленькая девочка, или клавесин подвешен вверх ногами, и играть на нем надо с акробатической страховкой и тому подобных “неожиданных” решений, уже ставших стандартными. Нет, как раз удивил именно абсолютный реализм, показался внове. Истрепанный портфель Баха с нотами, нелепые парики, шпаги, камзолы, треуголки, великолепные клавесины, хрустальные люстры и коринфские колонны.

И ослепительный белый шелк камзола двухметрового красавца короля Пруссии Фридриха II Гогенцолерна в неумолимо сияющих ботфортах (Stephen Hagan) В свободное от завоеваний время король выражает себя в музыкальных композициях. И пред ним предстает усталый, разочарованный грузный человек в мешковатой одежде, с испорченными нервами, слепнущий, похоронивший жену и одиннадцать детей, у которого нет ни сил, ни желания угождать диктатору, начавшему войну с Австрией за Силезию, которую Пруссия решила «вернуть в родную гавань» (и вернет). Но в Лейпциге, где живет Бах, на улицах бесчинствуют солдаты Фридриха, расквартированные в городе. И Фридрих хочет поговорить о музыке и своих композициях, а Бах говорит о том, как они терроризируют город и об изнасилованной прусским солдатом слепой дочке соседа-пекаря. Придворные в ужасе за Баха, как и гость Фридриха Вольтер (любивший просвещать венценосных): диктаторы беспощадны к противоречащим. А Бах считает, что имеет полное право спросить диктатора, во имя чего воюет (кто сейчас, кроме историков помнит о Силезской войне?). 2025 год, Лондон, театр Haymarket, четвертый год путинской войны в Украине…И Фридрих начинает объяснять, что его герои имеют право расслабиться и отдохнуть, что война – это о высших соображениях, что речь идет о величии Пруссии, о боевой славе, об объединении страны, защите силезцев и тому подобные стандартные формулы любых войн всех диктаторов с начала времен…Но Бах, христианин, не отстает: как же быть с изнасилованным ребенком, для которого рухнул мир, как быть с этим в прусской «космической» схеме вещей, ЧЕМ можно это оправдать, какой политикой?

И Фридрих прекращает этот разговор, он позвал Баха для другого: завоеватель плохо спит и ночами сочиняет музыку. Вот, написал одну тему, но хочет, чтобы Бах сделал ее полифоничной фугой, многолосной, выразительной. Все придворные композиторы, используя самую беспардонную лесть, все же отказались: тема технически никак не подходит для превращения в фугу, тем более, трехголосную! Но сын Баха, тоже композитор, предлагает пари на чудовищную сумму, которой у него нет. В пари включается и сам Фридрих, любитель войны, музыки, литературы и языков. В детстве его страшно избивал отец и даже однажды приговорил к смерти.

Конечно, у Баха получается невозможная трехголосная фуга (The Musical Offering), и она исполняется прямо в зале. И невозможная задача выполнена не только потому, что Бах был гениальным композитором, а еще и потому что слышал внутренний нравственный камертон, задумывался о вещах и понимал о людях то, о чем другие не задумывались и не понимали. Без этого искусство – имитация и мертвечина.

Послушайте эту фугу опять. Там – вечный и “безответный” ВОПРОС Баха Фридриху... И нам опять внушают, что это не важно...

#sapientisat